она галопом ко мне, башкой своей здоровенной прижалась, стоит пыхтит горячим дыхом.

Бедная ты моя! Сняла я платок, на шею ей повязала да и повела. Слышу, кричат:

– Цыганка медведя поймала! Цыганка медведя ведет! Заколдовала! Заворожила!

Иду мимо них, сама еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Лоли на них оглядывается – чего, мол, испугались? А они замерли, смотрят, крестятся… Бабы в белых платочках, мужики в белых рубахах… Только дите какое-то все плачет, боится.

Привела медведиху в табор, наши сбежались, столпились, радуются, кричат, хохочут! Даже Матвейка встал, на палку опирается, а сам смеется. Она тоже радуется, ластится ко всем, к Матвею особенно. А в сторонке гадже стоят, таращатся.

Накормили Лоли нашу, я крестьянкам и говорю:

– Дайте нам хлеба! Видите, все, что у нас было, медведю скормили, чтобы он вас не съел.

Побежали, принесли и хлеба, и картошки, и квасу, и молочка, и огурчика! А Лоли так с нами и кочевала. Много дорог прошла. На ярмарках плясала, денежки зарабатывала. Никого не обидела, не куснула, даже не рыкнула ни на кого ни разу.

Эвакуация

Перед самой войной наши старшие ребятишки учиться дальше пошли. Петруша, Митя, Руся… В общежитии в одной комнате все трое. Я к ним каждый выходной бегала, булочки носила. Они любили…

Война началась, прощаться пришли. Все на фронт. Им по годам рано было, да они что-то там приписали…

Я им еще наказывала: вы, мол, там вместе держитесь, помогайте друг другу!

Детский дом эвакуировали. Поплакали мы с Анной Кузьминичной, харчи упаковали, деток собрали…

Новая директорша молодая была, перепуганная вся… Хорошо, что с нами учителя школьные поехали с семьями своими, с детьми да со стариками. Мужики-то все воевать ушли.

Вот едем в поезде, день, второй. Детям интересно, в окна смотрят, щебечут, как воробышки. Девчушка там была лет десяти, Танюшка Васильева. Она родных не знала, не помнила. А я свою кровь сразу почуяла: вроде и глазки серые, и лохматушки на голове русые, а голос наш, цыганский. Я запою, она подтянет, да так ловко, так ладно!

Вот так сидим с ней, обнялись, поем. Все слушают, и наши детдомовские, и чужие, смотрю, в проходе толпятся. Вдруг Танюшка в окно показывает, кричит:

– Смотрите, домики едут!

Я глянула, так и обмерла! Табор! Мой табор! Вон чубарая, вон вороная, вон Маркушка бежит, а вон сестричка Зорюшка платок уронила, подняла, встряхнула… Бредут лошадки, катятся кибитки… Не спешат. Поди и не знают, что война по пятам идет.

Все к окнам бросились, смотрят, обсуждают, любопытно всем – и деткам, и взрослым.

И вот найдется же человек, который громче всех закричит: и воры они, и грязные, расстрелять их всех! Усы рыжие тараканьи топорщит и ругается!

Вот только что стоял, песни мои слушал – и тут же речью своей дурной ребятишек смущает, забивает грязью головенки несмышленые!

Как подскочит к нему Анна Кузьминична, как глянет на него глазом своим прищуренным, как загудит зычным голосом:

– Это тех расстрелять надо, кто фашистские речи здесь ведет! А ну, замолчи, вошь базарная!

Да еще дядя Кузя из-под бровей косматых смотрит, клюкой грозит!

И ребятишки вроде ничего еще и не смыслят, а тут глазенки сердитые, со всех верхних полок так и сверлят дядьку этого.

Враз сник. Попятился, попятился и делся куда-то, как растаял. Только усы рыжие помаячили.

Поезд бежит, не останавливается. Меня еще спеть просят. Да как же я спою, когда душа моя уже не здесь – там, в передней кибитке! Сижу, губы кусаю… Даже и сидеть не могу. Нет, не перебить мою думку! Ничем не перебить!

Анна Кузьминична сразу смекнула:

– Что, Лёля, к своим тянет?

– Тянет, – говорю, – сойду, наверное. Вас теперь немало, справитесь.

Сошла на станции. Деток перецеловала, с Кузьминичной обнялась, директоршу попросила не сердиться. Она глазами похлопала, платочек достала и слезы мои утирает…

И пошла я навстречу табору. Весь день шла. Машины едут, меня обгоняют, солдаты поют, руками мне машут. Ах, сыночки, кто из вас живой вернется? Кого мамки с войны дождутся? Ах, беда, беда какая лютая! Страшнее беды не бывает!

У речки остановилась отдохнуть, у мосточка костерок развела. Сижу, на огонь смотрю, ворожу себе потихоньку. Машины с солдатами подъехали. Ребята высыпали водички набрать, умыться. Молоденькие все, веселые, шумные! Один ко мне подошел, присел рядом. Шейка тонкая, щеки розовые, из-под пилотки чубчик беленький.

– Здорóво, тетя цыганка! Погадай мне, а?

– Здравствуй, сынок! Давай ручку, посмотрю!

Еще и на руку не глянула, а уже вижу кровь и смерть. Кипит в душе слеза горючая, а я ему говорю:

– Из хорошей семьи ты, милый, все тебя любят, все уважают. А враг тебя боится, ой как боится! И сильный ты солдат, и могучий. И добрый. А ждут тебя дороги дальние, товарищи верные, начальство строгое, письма из дому хорошие.

В это время слышим:

– По машинам!

Парнишка вскочил, на бегу уже мне кричит мальчишечьим голоском:

– Это я и сам все знаю! Что ж потом-то будет?

Я поднялась, вслед ему погромче, чтобы другие солдатики слышали:

– Твоя победа будет! Победа будет, сынок!

Оглядывается, смеется, рукой мне машет!

А когда машина мимо меня проезжала, привстал в кузове, крикнул:

– Лови!

И бросил мне что-то. Сверточек маленький в газетке. Три кусочка сахара там было.

Собачий царь

Бабушка любит расчесывать мне косы. И всегда скажет что-нибудь приятное, например «пхаруни́ балá» – шелковые волосы.

– Счастливая ты, Лёлушка моя! И замуж выходить рано не надо…

– Замуж?! Зачем?!

– Раньше рано выдавали… Бывало, девочка еще не выросла, а ее уже в чужую семью отдают. Правда, пока не подрастет, не как жена, как сестра там жила, привыкала. Жених ее не трогал, пока настоящей свадьбы не сыграли. Из своего табора невест не брали, разве что пришлых каких или подобранных. Во всех таборах подобранные были. И раньше подбирали, а война столько сирот наплодила… Как своих растили.

Бабушка задумывается ненадолго. Когда она расчесывает мне косы, всегда рассказывает что-нибудь интересное.

– Мою двоюродную сестру Евдокию рано засватали, сколько ей было-то… Да вот чуть постарше тебя. Зато повезло: в хороший табор отдали, в чистый и богатый. И свекровка добрая. Хуже нет для невестки, когда свекровка злая.

Приехали мы к ним – встречает родня жениха. А рядом собачка крутится. Я таких собак не видела никогда: сама беленькая, ушки рыженькие, ножки высоконькие, на морде бородка как у молодого козленка. Может, я ее и не заметила бы, да собачка эта на задних ногах плясать умела: и крутнется, и повернется, и подскочит, и поклонится… Смотрим, смеемся, забыли, зачем приехали!

Хорошо нас приняли, пирогами накормили, сладким вином напоили!

Вечером у костра сидим; я спросила, откуда собачка такая. Рассказали:

– После войны кочевал их табор больше по Кубани. В Белоруссию захаживали, случалось, и дальше, аж до Воронежа. К зиме к морю перебирались – там теплее. Зимовали у крестьян в прибрежных селах, чаще хорошо знакомых по прежним годам кочевья. Если не удавалось договориться с теми, кто пускал на постой, отыскивали брошенный домишко, надворную избушку, флигель, да хоть сарай. Утепляли, как могли, ставили железную печурку, что возили с собой в открытой телеге.

Перед зимовкой ничто не могло цыган остановить или заставить повернуть назад.

Если женщина рожала, она с семьей и повитухами догоняла табор после родов. Ее ждали, встречали песнями, готовили лучшую еду, ставили хорошую маленькую палатку, в которой мать кормила младенца, укрывала от непогоды и чужих взглядов: не сразу нового цыганеночка знакомили с соплеменниками: до сорокового дня старались особо не раскрывать, не показывать никому, кроме самых близких. Так по старому обычаю полагалось.

Тучи осенние по небу ходили, ветер завывал. А Устинье срок рожать. Сделал ей муж удобный шалаш. Он вообще на все руки был, Назарка-то.

Родила Устинья первенца. Приняла ребенка старшая сестра, помогала младшая.

Мальчишка родился хороший, крепкий. Полюбовался отец сыном: чернявенький,