коней перековали, мы всем бабам и девкам перегадали, – вот и нет больше заработка. Ехать надо. Последняя ночь в селе – и в путь.

Утром, ни свет ни заря, будят меня: прочитай, что за бумага, что написано? А бумага та из тетрадки листочек, и написано вот что: «Прости, батюшка, прости, матушка, простите все! Не поеду я с вами. Я поеду в город учиться. Вы меня не ищите – пустое это. А когда большая да умная стану, я сама вас найду».

Заревела Настасья, заругался Тимофей, а им пеняют: говорили же вам, не доведет до добра грамота!

Бросились к учительше. Сначала: не ты ли, мол, девку с пути сбиваешь, не у тебя ли прячется? А та быстро собралась, и в милицию. Мы за ней следом. Одни-то мы бы в милицию не сунулись, а эта не боится ничего. А чего ей бояться, чай не цыганка! Написала им все как есть, просит:

– Найдите нашу Тамарочку!

Остались еще на два дня. А тем временем по цыганской почте, по всем таборам, по знакомым и незнакомым цыганам сообщили про девочку нашу, все ее ищут.

Собрались, уже и лошадок запрягли, и детей в кибитки усадили, и помолились перед кочевьем… Вдруг видим: по дороге учительша бежит, рукой машет, сама от бега задохнулась, кричит:

– Нашли! Нашли Тамарочку!

Бросились к ней: как?! Где?!

Оказывается, с поезда сняли. Видят: едет одна девчонка-цыганка, малая еще. Да без билета.

А тут карманники у тетки какой-то кошелек вытянули.

Раз цыганка рядом, то кого же и хватать, как не ее! Ну, кошелька у нее не нашли, а расспросили, что да как. Она рассказала: учиться, мол, еду.

Посмеялись: цыганка – и учиться! Ученых цыган, говорят, нам только и не хватало!

Узнали, что это та самая девчонка, за которую тароватовская учительша просила.

В общем, вернули беглянку. Плачет, ни с кем говорить не хочет. А учительша:

– Оставьте ее мне, ромалэ. Пусть поживет у меня. Девочка способная, должна учиться!

Тимофей для вида пошумел. А сам, вижу, рад, что дочка у него такая особенная!

А дочка и говорит:

– Хоть в цепи закуете – все равно сбегу!

Это русская кровь в ней заговорила, непокорная да несогласная!

Кто-то ее осуждал, даже отцу советовали: хлестани, мол, плетью два раза – выправится! Кнутом-то ученье доходчивее!

А я ей завидовала. У меня характер другой: против отца с матерью слова не сказала и мужу всю жизнь покорная была. Все цыганки такие должны быть. Это в книгах, в кино они гордые, своевольные да смелые, а в жизни, в семье женщину не видно и не слышно, а невестку тем более.

Подумали отец с матерью, согласились. Но сразу сказали: заберем на другую зиму.

Знакомыми дорогами мы ездили, весело жили, денежки зарабатывали! На то и лето.

Перед Петровским постом приехали на ярмарку.

Настасью уже никто от цыганок не отличал, хоть и белолица, а повадка вся наша. Гадала не хуже меня, пела, плясала с нами. А тут смотрю: будто подменили. Брови домиком подняла, глаза огромные, смотрит помимо, вздыхает. Что случилось?

А это она своих бывших хозяев увидала. Свининой торговали. Здоровенный мужик в косоворотке и баба пузатая, три подбородка, сама как свинья в сарафане. Вспомнила Настасья, как убивали ее за ту курицу. И захотелось ей в глаза им посмотреть. Теперь не страшно было, мы рядом. Вот она подошла к ним, напротив встала, молчит, смотрит. Они ее узнали, пошептались меж собой, и враз как заголосят:

– Деньги украла! Воровка! Держите ее!

А народу только дай! Раз цыганка, значит, воровка! Мы ее отбить пытались, да где там! Схватили, держат, а хозяева, что те поросята, визжат.

В общем, увезли Настасью в участок. Там она все рассказала, да только кто ж цыганке поверит! День за днем идет, Настасья наша за решеткой, с животом. Вот уж наплакалась – аж вся серая стала! Тимофей дневал и ночевал в участке. Как-то сумел начальника уговорить, выпустили ее. А когда выпускали, начальник сказал:

– Вот же какая история! Вроде цыганка, а выходит – русская? Ну, раз русская, выпущу.

Не знали, не гадали, приезжает вдруг тот начальник в табор. Мы уж ушли далеко, в другом селе остановились. А он нас нагнал. Чего ж не нагнать, на машине-то. Перепугались все. Но видим, мирно вроде настроен, не кричит, не ругается. Со стариками нашими говорит. А цыганята маленькие машину облепили, как мухи патоку, кричат, шумят, ничего не разберешь. Просят шофера:

– Прокати, дядька! Прокати! Прокати, а то всю машину разломаем!

Он ни в какую: нельзя, начальник не разрешает! Только как от них отвяжешься!

Вышел начальник из шатра с дедами вместе. Дед только шикнул на ребятишек, разбежались. А начальник говорит шоферу:

– Что ж ты не прокатил их? Прокати недалеко.

Слетелись враз, как воробьи на пшено. Машина по кругу ездит; дети радуются, смеются, не случалось им еще на машине кататься. Мне и самой не случалось тогда еще…

Позвали Настасью в шатер с Тимофеем вместе. Стоим с сестрами, не знаем, бояться или радоваться.

А дело такое было:

На той ярмарке увидели люди, как бывшие Настасьины хозяева хлещут девчонку, работницу. Мужик ее за косу держит, а баба бьет. Девчонка как-то вырвалась, да бежать. Она кусок свинины в пыль уронила, за это ее и били. Казачок молодой за нее вступился, увел с собой, хозяева отнять побоялись. И рассказала она ему, парню этому, что работают с сестрой вдвоем, и за каждую мелочь побои. Синяки свои открыла. А как хозяева уезжают куда, запирают их с сестрой в темном сарае.

Казачок этот в участок побежал. Вот начальник и решил найти тех хозяев. Что ж это: Настасью до полусмерти замучили, теперь других работниц обижают…

А оказалось, там не только этих сестричек били, еще и мальчишки, пастушки, тоже сироты, все в синяках, волосы с корнем выдраны, в рваной одежонке, босые, голодные…

Зато хозяева справные, дом – полная чаша.

Когда их судили, в том самом селе, никто доброго слова про них не сказал. А казенные люди спросили народ:

– Как же вы, знали, что несчастные дети у них в батраках, сироты, и никто не вступился?! Не при советской власти, что ли, здесь живете?

Все только плечами пожимали да глаза отводили…

Бабушка вздыхает и задумывается.

– Вот ведь как бывает, Лёлушка…

– Баб, а про Тамарочку-то… Она учительницей стала?

– Мы все думали, что учительницей станет. А она адвокатом стала. Услышала про то, как мать за решетку посадили… Особенно зла была на слова начальника: «Раз русская – отпущу!» Мы говорим ей: «Что ж делать, так всегда было! Сколько цыган маются за то, что цыганами родились!» – «Вот я, – говорит, – и стану защищать их!»

Это уж потом разговор такой с ней был. А тогда хотели ее в табор вернуть.

Под зиму в то село приехали. Только коней распрягли, шатры поставили, Тимофей к учительше побежал. Встретила его дочка, в избу пригласила, чаем напоила и говорит:

– Скучаю по тебе, батюшка, и по матушке скучаю, и по малышам нашим сильно скучаю… А уехать не могу. Прасковья Степановна хворает (это учительша-то). За ней, кроме меня, пригляду нету. Я сейчас вместо нее в школе младших деток учу. Как же я уеду? А давай, батюшка, я тебе вот это подарю! – и достает из шкафа букварь.

Пришел в табор без дочки. Гордость его так и распирает! Пять раз всем рассказал, что Тамарочка других детей учит. Сама еще малая, а уже учительша!

Кто ему советовал кнут в руки взять, все замолчали. Лога-Дьячок улыбается:

– Молодец, дядь Тимофей! Тамарочка подрастет, я ее сосватаю у тебя. А?

Тимофея аж в жар бросило.

– Так я и отдам тебе девку! Жених нашелся!

Потом говорит:

– Я и других детей учить стану. Сколько жена родит – все учеными будут!

Гляжу, букварь достал, зовет меня:

– Покажи, как буквы называются!

Вы бы сейчас со смеху укатались: сидит на поляне сорокалетний мужик, пальцем по страничкам водит, читает:

– Ма-ма мы-ла ра-му…

Другие за его спиной столпились, заглядывают, повторяют.

Смех-то смехом, а в нашем таборе читать многие научились. У других такого не было.

История Алешеньки

– А как вы зимой жили, бабушка? Правда, по снегу босиком ходили?

– Ходили, бегали.

– И не мерзли?!

– Мерзли, конечно. И не то что мерзли – бывало, замерзали