перепугал-то так?! Неужто налачо? Вот уж тут меня такой страх взял – и не рассказать!

Осенняя ночь – не летняя, темная да длинная. А мне она такой длинной показалась!

Но вот чуть посветлело за деревьями, смотрю, куда идти. Солнце встает. Думаю, сейчас той же тропкой выбираться стану. И что же? Нет тропинки! Ну вот же, была, пока я хворост собирала, – и нету! Побродила, поискала – нет! Что ж делать, выбираться-то надо! Иду, а лес все гуще, все непролазнее! Взобралась на высокий пригорок, осмотреться сверху. Солнышко сквозь деревья проглянуло. С одной стороны лес пореже. А понизу туман стелется. Смотрю – сквозь туман вроде село видать! Только совсем не в той стороне, куда я шла. Или не село? Крыши какие-то. Я туда. Белка не отстает. Село не село, а люди там должны быть, спрошу дорогу. И только про дорогу подумала, как на дорогу и вышла. Только давно она не езжена, не хожена, ни следочка. Прямо к воротам привела. Только ворота на одной петле болтаются, покачиваются, поскрипывают. А забор длинный, поверху проволока колючая, рваная вся, сквозь туман вышку видно. Да ведь это лагерь пленный! Только, видать, брошенный. Все нараспашку – ворота, бараки, нигде ни души. Жутко, а все же, думаю, зайду гляну. Вдруг есть кто?

Пересилила себя, зашла в барак. Ничего. Нары в два ряда, тряпки какие-то валяются. Выхожу на свет божий. Туман все гуще, все непрогляднее. Чую – кто-то смотрит в спину. Прямо насквозь пронзает! Замерла, перекрестилась, заставила себя оглянуться. Едва не закричала! Там, где туман клубится, стелется, склонился, будто с облака, страшный большой человек! Повис в воздухе, наклонился и руку тянет ко мне! Сердце замерло, дыхание остановилось! Ой, Дэ́влалэ (Боже)! Это же памятник! Это же Сталин! Стоит на своей тумбе покосившейся, потому и руку ко мне тянет. А я думала, человек живой!

Вдруг Белка лаем залилась, в глубь лагеря бросилась! Я, сама не своя от страха, со всех ног назад, в ворота скрипучие да по дороге нехоженой! Оглянуться не могу, сердце того гляди из груди выскочит!

Собака меня догнала, вперед умчалась. Так и не знаю, на кого она брехала. Когда я совсем уж бежать не могла, споткнулась о камень, упала на развилке дорожной. Гляжу – лошадиный след в грязи. Поднялась, по следу пошла. Долго шла. Набрела на ручей лесной, а через него мосток и тропка. Значит, жилье недалеко. Помаленьку к селу вышла. Как увидела дома – слезы хлынули: неужто выбралась?

Табор свой разыскала, уже сил не было. Так и упала у костра. Все сбежались, один воду холодную в кружке принес, другая чай горячий. Сначала я говорить ничего не могла, только плакала. Отдохнула немножко, рассказала все цыганам – как живем с Петрушей, как работаю, и как по лесу плутала, и про лагерь пленный, и про памятник. Ой, уговаривали остаться! Выкрадем, говорят, Петрушу, уедем! А я – нет, нет, не могу, не хочу. Бабушка Софья вступилась: пусть парнишка учится и при матери живет. Большой человек у цыган будет! Потом рассказали:

– Как ты Петрушу увезла, уехали казенные люди – испугались заразы. А на следующий день как собаки по следу догнали. Кони у них бодрые, быстрые. Так бы и забрали детей, да бабушка Софья беду отвела… Она всю ночь колдовала, вокруг костра ходила, юбкой махала, воду в золотую чашу через руку лила, угольки в нее бросала, шептала, бормотала… А как нагрянули в табор гости незваные, подошла с чашей к их старшему. Не тот уже был, что коня тебе дал, другой. Все кричал, все командовал.

– Ну-ка, – говорит, – старшой, глянь-ка, что в воде увидишь? – И брызнула ему в лицо.

Он разозлился, скривился.

– Ничего, – говорит злым голосом, – вода да вода! Отойди, старушка, не мешай!

Мы все застыли – поможет бабушкино колдовство? А она смотрит ему в глаза, наступает на него, говорит тихим голосом:

– Уводи свое войско, уводи за реку, за гору, за большую дорогу!

Он было засмеялся вроде, она снова:

– Уводи! За реку, за гору, за большую дорогу!

Видим, он замолчал, смотрит. А бабушка в третий раз:

– За реку, за гору…

Затих, попятился, в седло вскочил. Да нет, не вскочил – влез, вскарабкался, будто ослабел враз. Потом коня повернул, хочет своим закричать, а не может: голос тихий, слабый. Рукой махнул и поехал от нас. Бабушка водичкой вслед ему плеснула, перекрестилась. А за ним и все его солдаты уехали. С ними и беда ушла.

Переночевала я у цыган в гостях, а утром братья поехали меня проводить на конях. Верхом-то быстро.

Приезжаем, вижу: пока меня не было, что-то случилось плохое. Никто не встречает, только сынок выбежал, калитку открыл. Я с седла соскочила, он бросился ко мне, обнял:

– Мама, ты вернулась! Я так ждал!

– Что случилось у вас здесь, Петрушенька?

Он губы скривил, вот-вот заплачет:

– Мама… у нас… Николая Степаныча забрали! И Наталью Антоновну! Ночью приходили, забрали! Я не спал, тебя ждал. Все видел! И Митя с Русей видели… Мама! Погадай, вернется он?

Вот что сердце мое чуяло, вот почему печаль душу мучила! Кинула я на картах, а сама и без карт знала – не вернется голубчик наш Николай Степанович. Никогда не вернется!

Ребятишкам я наоборот сказала: ждите, приедет!

Потом узнала, что и Наум Наумыча забрали. Плакала долго. Такого человека загубили, души черные!

А Наташу после как-то встретила на вокзале в другом городе: стоит сгорбленная женщина в старом выцветшем платьишке, волосы седые острижены коротко, лицо в морщинах… Только по синим глазам и узнала… И она меня узнала, расплакалась… Народ вокруг смотрит, как мы с ней обнимаемся да плачем… цыганка с русской старухой…

Мэк одо́й![2]

У Лешки соревнования по стрельбе. Поэтому я второй день сижу за партой одна. Непривычно. Неуютно. Скучно.

Клавдия Николаевна входит в класс вместе с новенькой, высокой девочкой с роскошными бантами над ушами. Ей предлагают на выбор три свободных места. Она капризно изгибает губы:

– На задней парте я сидеть не буду. А у окна, наверное, дует. Я вот здесь, с этой девочкой сяду, – кивает на меня.

– Хорошо, сядь пока здесь. Оля, не возражаешь? – спрашивает меня учительница. Я пожимаю плечами. Завтра последний день соревнований. Но пока пусть сидит, почему нет?

Мы с новенькой успеваем поговорить и даже немного подружиться. Ее зовут Римма, она приехала с родителями из далекого города с труднопроизносимым названием. Отца перевели. Отец у нее какой-то большой начальник. Она назвала его должность, но я не поняла, что это значит. Тем более она и сама произнесла это название хотя и важно, но с трудом.

Она смотрит мои тетрадки и произносит:

– У тебя только четверки и пятерки…

И мне почему-то кажется, что она недовольна. Свои тетради она мне не показывает. Подумав, выдает:

– У вас здесь, наверное, не строго спрашивают. Вот у нас в школе спрашивали – о-го-го!

На уроке она жует ириски. Дает мне одну, но мне жевать неудобно, я прячу конфетку в парту.

Звенит звонок, мы вырываемся из класса и шумно мчимся в столовую. Я занимаю очередь в буфет одной из первых. Меня пытаются оттеснить мальчишки – ведь брата, моего заступника, сегодня нет. Но у них ничего не получается – я и без брата справляюсь. Новенькая вертится рядом, стесняясь ломиться за заветными пирожками. Я беру для нее, для себя и еще для двух одноклассниц. Мы занимаем удобный столик у окна, уплетаем пирожки, запивая их сладким чаем, и болтаем с набитыми ртами. Светка показывает за окно:

– Лёля, посмотри: кажется, твоя бабушка!

Я вижу: да, это она! В длинной юбке и вязаном жакете, в цветастом платке, с большой хозяйственной сумкой, из которой торчит батон и какие-то свертки, она идет мимо нашей школы. Она несет сумку так, будто тяжелые продукты ничего не весят. Мне приятно смотреть на нее, я не скрываю улыбки. А Римма удивленно говорит:

– Бабушка? Твоя бабушка? Это же какая-то цыганка!

– Да, цыганка. – Я не смущаюсь: все знают, что моя бабушка – цыганка. Иногда спрашивают, умеет ли она гадать, танцевать или играть на гитаре. Разумеется, я никогда не говорю о колдовстве.

– Как?! – восклицает Римма откровенно брезгливо. – Значит,