– Нынче все будет по-другому, Кэт! Это ж совсем другой проповедник! Вот если б это была очередная длинная-предлинная проповедь нашего преподобного Вила, я б, наверное, померла со скуки. А я нынче всю ночь глаз не сомкнула из-за этих чаек, они все время орали на крыше прямо надо мной. Преподобный говорит, Господь создал всех тварей земных с определенной целью и по своему плану, только я вот не могу понять, зачем вообще они нужны, эти чайки. Я себе вчера все руки до дыр стерла, отчищая двор от их дерьма. Проклятые твари!

Кэт наклонилась к ней и тихо сказала:

– Говорят, что они кричат голосами мертвых, которые еще не попали в рай.

Мэтти отшатнулась.

– Но ведь орут прямо у меня над головой! – жалобно простонала она. – Я слышу, как они стучат когтями по кровле. – Глаза ее наполнились слезами.

Роб метнул на Кэт яростный взгляд, потом обнял расстроенную служанку.

– Пошли, я посажу тебя в двуколку, Мэтти. А когда вернемся, я погляжу, что там можно сделать, чтоб убрать с крыши над твоей комнатой их гнезда. Хорошо?

Мэтти уставилась на него с обожанием:

– Ты добрый человек, Роб. Кэт просто не понимает, как ей повезло.

* * *

Когда они выехали с подъездной дорожки на главную дорогу, туман еще не рассеялся. Дорога круто спускалась к морю. Все вокруг окутывала непроницаемая пелена, удерживая тепло над землей, влажным воздухом было трудно дышать. Наползающие с моря туманы не были редкостью в здешних местах, особенно в летнюю пору, и эта пелена скоро рассеется, когда солнце поднимется повыше. Вот только Кэтрин в этом ограниченном мглой пространстве чувствовала себя отвратительно, страдая от клаустрофобии.

У нее было ощущение, что тянущиеся вдоль дороги живые изгороди давят на нее, метелки щавеля угрожают ей своим ржаво-красным цветом, похожим на запекшуюся кровь, торчащие высоко вверх стебли наперстянки, сейчас лишенные цветов, вызывают подозрение, что их обезглавила чья-то безжалостная и злобная рука. Она украдкой глянула на Роберта, на его грубый профиль и непослушные пряди соломенно-желтых волос, выбивающиеся из-под шляпы. Способна ли она видеть это лицо на соседней подушке, просыпаясь каждое утро, день за днем, год за годом, а рядом, в сарае, будут мычать коровы, на крыше – орать чайки, и ее мир будет по-прежнему ограничен узкими рамками и близкими горизонтами? Все ее существо восставало против такой перспективы. Пока хозяин не объявил о том, что они с Робом помолвлены, она неплохо относилась к своему кузену; теперь же едва выносила его присутствие и с трудом могла представить себе, как поедет с ним в карете в церковь, а люди будут смотреть на них уже как на супружескую пару. Пророчество цыганки, сперва давшее ей надежду, обернулось ложью: через месяц они с Робом станут мужем и женой, потому что извещения об их предстоящей свадьбе уже разосланы и развешаны, а леди Харрис купила у лучшего в городе торговца тканями несколько ярдов испанской парчи, ярко-синей, как море, когда его не застилает, как сегодня, туман. Торговец, кстати, оказался дядюшкой Кэт, Эдуардом Кудом, так что, надо полагать, это была весьма выгодная сделка. Шить себе подвенечный наряд в таком состоянии, когда при каждом взгляде на ткань желаешь, чтоб это был твой саван, очень тяжело. И вряд ли такое платье станет символом удачи и счастья, которые так нужны, чтобы провести тебя через всю замужнюю жизнь. И что хуже всего, единственный возможный путь к спасению – в виде графини Солсбери, собиравшейся с визитом к ее хозяйке, – был перекрыт. Кэт уже две недели трудилась, вышивая напрестольную пелену; и вот в прошлый четверг курьер привез письмо от Кэтрин Хауард, в котором графиня сообщала, что лето хочет провести в своих семейных поместьях в Марлборо и надеется теперь приехать к ним осенью вместе с мужем, который намерен проинспектировать Маунт и оценить необходимость его укрепления и перевооружения.

В ту же ночь Кэт сложила едва начатую работу и упрятала под кровать. И с тех пор больше не прикасалась к ней.

Когда двуколка подъехала к дороге, тянувшейся вдоль берега, девушка рассеянно посмотрела на залив и нависшие над ним облака. Присутствие Сент-Майклз-Маунта ощущалось лишь в виде расплывающейся массивной тени. Прилив стоял высоко, но в море ничто не двигалось: суда и лодки отдыхали, пришвартованные на день к берегу, даже морские птицы сидели неподвижно, упрятав головы под крылья. Кэт лениво поигрывала нитью, выбившейся из подшивки рукава. При обычных условиях она немедленно занялась бы починкой, заштопав распустившуюся ткань такими мелкими и аккуратными стежками, что никто бы ничего не заметил, но, говоря по правде, сейчас у нее не было на это ни сил, ни желания. После того как ее судьба была окончательно определена и уже не оставалось никаких шансов увернуться, она чувствовала себя неясной тенью, прямо как этот замок на острове: пустой и безжизненной, навеки окруженной беспокойным морем.

Дорога огибала гавань, проходя по набережной, мимо лабазов и пакгаузов, мимо рыбных складов и родника Сент-Энтониз-Уэлл, потом резко поднималась вверх, к Куэй-стрит и к церкви Богородицы на вершине холма. Они миновали группу паломников, взбиравшихся на холм, – люди, без сомнения, шли послушать нового проповедника. Как узнала Кэт, он был пуританин и приехал издалека, из самого Лискарда, и от этого у нее совсем упало сердце: ее собственный дядюшка недавно перешел в эту секту и как глава семьи вознамерился заставить всех остальных последовать его примеру. Многие из устремившихся к церкви были одеты в простую одежду, но далеко не все, как подозревала Кэт, по причине бедности. Она узнала в толпе жирного старого олдермена Полглейза и его не менее толстую жену Элизабет – супруги, пыхтя и потея, пробирались вверх, обряженные в нечто очень простое и черное, разбавленное лишь белыми кружевами воротника и манжет.

Ирония ситуации заключалась в том, что всего несколько лет назад они выглядели бы в точности как испанские католики, которых так презирали, за исключением, может быть, плоеных воротников. Потом двуколка обогнала констебля Джима Керью и старого Томаса Эллиса с женой Элис, потом корабела Эндрю с сыном Ифриимом; потом Томаса Сэмюэлса и его сестру Анну; потом семейство Хоскинсов из Маркет-Джу, старого Генри Джонса, у которого был большой дом в Лескаджаке. Создавалось впечатление, что к проповеднику заявится целая толпа народу. Потом их кто-то окликнул, и Кэт увидела Джека Келлинча, который улыбался ей акульим оскалом с противоположной стороны улицы.

– Эй, там, на двуколке! Ты на вид прямо джентльмен, Роб Болито, едешь себе так важно, да еще и рядом с юной леди, своей будущей женой! А