— Он мёртв? — спросил Юрген.

Менгисту сказал:

— Полагаю, здесь совершили тяжкую несправедливость — очень тяжкую, даже если жертва и самовлюблённый, жеманный сноб вроде Прескотта Гэлсбери.

Внизу самовлюблённый, жеманный сноб повернул голову от стены, повернул её дальше, чем должна поворачиваться человеческая голова; не на все сто восемьдесят градусов, как у юной девочки, одержимой демоном и призванной ужаснуть миллионы зрителей, но достаточно, чтобы посмотреть через плечо вверх, на люк, — и в его глазах светилось нечеловеческое серебристо-зелёное сияние.

— Это Гэлсбери. Нам крышка, — объявил Юрген и одной рукой вцепился Бенни в руку, будто ему нужна была человеческая связь в этот нечеловеческий миг; а может, он просто понял, что Бенни сейчас вскочит, потеряет равновесие и свалится с крыши. Более сильный, Юрген удержал соседа.

— Нет-нет. Пока нам ещё не крышка, — сказал Менгисту. — Если только, конечно, жена директора не узнает, что мы увидели её работу. Тогда нам крышка.

Сквозь бурный грохот собственного сердца Бенни едва расслышал, как у него вырвалось:

— Работу?

Оказалось, Гэлсбери не был прикован, не был прибит и вообще никак не был закреплён на стене. Он висел там за счёт какой-то насекомьей особенности своих ладоней или благодаря неведомой силе. Его тело сгибалось так, словно у него появились суставы там, где их раньше не было. Не выгибая спину, с ногами, по-прежнему вытянутыми позади, он дёрнул ступни вперёд, поставил подошвы на стену и полез вверх, как четырёхногий жук, — с впечатляющей присасывающей способностью.

Хотя Бенни не закричал ни тогда, когда у него на глазах отца застрелили в спину, ни в любом из бесчисленных эпизодов его необычного детства, когда крик был бы уместен, сейчас ему хотелось кричать. Но, не имея практики в криках, он смог выдать только хрипящий свист — как астматик, отчаянно нуждающийся в лекарственном ингаляторе.

Насколько мог, Менгисту следил лучом Tac Light за Гэлсбери до самого верха стены, где тот исчез из виду.

— Куда он делся? — спросил Бенни.

— На другую половину ската, — сказал Менгисту, — за конёк.

— Что он делает? — спросил Бенни.

— Идёт посмотреть на нас, — предположил Юрген.

— Полагаю, да, — согласился Менгисту.

Тут же Бенни решил никогда больше не задавать вопросов, ответы на которые он и так знает.

— Убираемся отсюда к чертям.

— Нельзя, — сказал Юрген, крепко удерживая его.

— Мы можем многому научиться из этой встречи, — сказал Менгисту. — Многому, что нам нужно знать.

Прескотт Гэлсбери — то, во что мальчик превратился или, может, ещё продолжал превращаться, — выполз частично на люк и через двойную толщу стекла посмотрел на них снизу. Бледный, безволосый, влажный, с серыми губами и жёлтыми зубами, он был страшен и отвратителен. И всё же в его облике оставалось достаточно человеческого, чтобы Бенни почувствовал к нему жалость. Чем бы ещё ни занималась миссис Бэйнберри-Смит в своей адской лаборатории, она была энтомологическим эквивалентом доктора Моро Герберта Уэллса, а удалённый кампус Академии Брайарбуш был равен острову безумного Моро. Бенни и его спутники стояли на коленях у люка, оцепенев, онемев и парализованные ужасом, — пока Гэлсбери не заговорил: голос его был приглушён стеклом, но просьба была достаточно ясной.

— Пожалуйста, пожалуйста, накормите меня, — сказал он. — Кормите меня. Кормите меня. Кормите меня!

Все страхи упасть с крыши в этот миг забылись. Трое мальчишек, будто и сами стали частью насекомых, рванули по литой кровельной брусчатке. Как они добрались до лестницы, в каком порядке спускались и с каким нечестивым грохотом — Бенни сказать бы не смог. В одно мгновение, как ему показалось, они оказались на твёрдой земле: луч Tac Light Менгисту метался туда-сюда, сюда и туда — словно он ожидал увидеть, что их окружили смертельные угрозы.

Страх лишил их способности защищаться; они были бесхребетными желейными кусочками корма для жуков, которых вот-вот разорвут огромные мандибулы. И всё же они помнили, какую опасность навлекут на себя, если оставят следы своей вылазки, — и не бросились сломя голову в ночь. Бенни не помнил, как они убрали выдвижную лестницу и как положили на место одолженные Tac Light, но внезапно он, Юрген и Менгисту уже выходили из хозяйственного склада. В бешеной скрытности они добрались до Дома Фелтхаммер, где под подушками уже свивались кошмары, ожидая, когда они заснут — если им удастся заснуть.

Что случилось с Толстяком Бобом в гараже

Стоя вместе с Харпер у порога постирочной, Бенни смотрел через комнату на дверь, ведущую в гараж. Он никак не мог прогнать нелепый страх: вдруг, по какой-то поразительной цепочке связей и переносов, растянутой на десяток лет, в странном ящике — в одном из пустых мест рядом с его Ford Explorer — теперь сидит ещё более продвинутая версия Прескотта Гэлсбери. Это было крайне маловероятно: у князя мира сего слишком много ужасов на продвижении, чтобы повторять столь конкретный кошмар, как Гэлсбери, тем более что от повторов эффект только слабеет.

— Ну, — сказала Харпер, взглянув на наручные часы.

— Ага, — согласился Бенни.

— Мне не нравится эта тишина.

— Лучше, чем крики.

— Он не выстрелил.

— Нет. Это хорошо.

— Может, хорошо, а может, и нет, — сказала она.

— Ты о том, что у него могли отобрать пистолет?

— Никто не отберёт пистолет у Боба.

— Тогда ты о том, что могло случиться что-то похуже.

— Не говори так. Зачем ты такое говоришь?

— Это вполне обоснованная тревога.

— Если ты собираешься говорить такие вещи — просто заткнись.

Он заткнулся.

Через минуту она сказала:

— Мы здесь в долгу.

— Он мой друг, — согласился Бенни.

Харпер шагнула в постирочную, открыла шкафчик, посмотрела, что внутри, и выбрала баллончик аэрозольного крахмала.

— Ты что делаешь? — спросил Бенни.

— Напомню: пистолета у меня нет.

— Ты собираешься накрахмалить кого-то?

— Если понадобится. В лицо. Пусть вдохнёт Niagara Luxe.

Бенни вошёл за ней в постирочную.

— У меня клюшка для гольфа. Я пойду первым.

— Ещё чего. Я частный детектив на стажировке. Я пойду первой, — сказала она и открыла дверь в дальнем конце комнаты.

Бенни прошёл следом в гараж, и там что-то было не так с потолочными люминесцентными панелями. Они мигали, и тени дрожали. Всё было неподвижно — слишком неподвижно; настолько, что Бенни понял: