которые делают жизнь знаменитостей опасной, не причинили ни одному участнику группы даже укола булавкой. Каждый гость на свадебном приёме интуитивно чувствовал всё это и многое другое, и все радовались за Бенни и Харпер, хотя некоторые — самую малость — им завидовали.

Одного, однако, почти никто на приёме не ожидал: что во время первой репетиции новой группы Харпер подпоёт в одном из номеров и обнаружит у себя поразительный голос, — хотя, если вдуматься, у этого брака было всего два возможных пути.

Во-первых, по мере того как Бенни и ребята становились бы всё успешнее и успешнее и колесили бы с гастролями, между ним и Харпер возникла бы эмоциональная дистанция; его начали бы искушать обожающие поклонницы и наркотики. Бенни был слишком хорош, чтобы изменять Харпер, так что с этой стороны беспокоиться было не о чем. Спайк решительно отсоветовал бы скатываться в наркотики, и представить себе Бенни, нюхающего кокаин, колющегося героином и занимающегося чем-то в этом роде, было трудно. С другой стороны, Бенни всё-таки человек; а потому нельзя было полностью исключить, что он, как двое других неудачников за последние тысяча восемьсот лет, проигнорирует совет крэггла и собственными руками устроит себе чудовищную смерть.

Второй вариант заключался в том, что Харпер войдёт в группу, и муж с женой сплотятся ещё крепче — благодаря уважению к таланту друг друга и общему опыту. Так всё и случилось. По правде говоря, ничего иного случиться не могло, потому что их история была не мыльной оперой вроде «Звезда родилась».

Более того, если вспомнить, что Бенни видел хладнокровное убийство своего отца, вытерпел психологическую войну, которую вела против него его бабка по материнской линии, пережил и Багбоя, и миссис Бэйнберри-Смит, был брошен матерью, выстоял после крушения своей карьеры в торговле недвижимостью, смирился с тем, что его любимое кресло разбили, сносил бесконечные насмешки над своими волосами и перенёс столько других бед и обид, то не было бы никакого смысла в фэнтезийном приключении, которое закончилось бы тем, что его изрубил насмерть залитый кровью мечник с огромной грязной бородой, — или чем бы то ни было иным, кроме счастливого брака с Харпер.

Фантазии могут становиться реальностью. Нет никакой причины, по которой крэгглы не могли бы быть столь же реальны, как поезда, подъёмные краны и девушки по имени Джейн. Именно к такому выводу подводят нас открытия физики последнего столетия, если только у нас хватает воображения и мужества продумать все свидетельства до конца.

Как заметил Спайк-крэггл на кухне Ллевеллин Урнфилд и как потом ещё долго развивал эту мысль вчера за обедом: на квантовом уровне, там, в субатомном основании всего сущего, никакой материи не существует. Материя в том виде, в каком мы её знаем, — всё, от камней до воды, от костей и крови до флоры и фауны, всё, всё, — возникает из того, что нельзя потрогать. Вселенная, по-видимому, соткана из чего-то столь же нематериального, как волны мысли. В основании своём всё неосязаемо, бесплотно, потусторонне. Более того, наименьшие и наиболее фундаментальные субатомные частицы, похоже, вообще не существуют до тех пор, пока человек не наблюдает их в процессе исследования. И потому получается, что, как читатель сотрудничает с автором, воображая историю, которую ему рассказывает роман, так и все мы сотрудничаем с каким-то неведомым автором, воображая то, что происходит в нашем мире, каков он есть и каким станет. А если так, то, по крайней мере до некоторой степени — и в такой степени, которую нам не дано знать, — у нас есть власть ткать те жизни, что принесут нам счастье, если только у нас хватит мудрости быть хорошими, но не настолько хорошими, чтобы сделаться глупцами, и если мы поймём, что нашу свободную волю и наше творчество следует использовать со смирением, а не для того, чтобы добывать себе власть угнетать других.

И не в последнюю очередь: если нас укусит и заразит накопленным знанием внеземной вид, на тысячелетия более развитый, чем человечество, мы ни в коем случае не должны поддаться искушению это знание использовать. Как заметил Спайк за завтраком этим утром, никакое знание такого рода не способно принести нам большего счастья, чем осознание той истины, что, будучи соавторами реальности, мы можем переписать самих себя так, чтобы стать персонажами, у которых хватит мужества выстоять. Более того, мы можем написать после этой жизни другую, ещё лучшую, и она будет не менее реальна, чем нынешний мир, где материя одновременно и твёрдый факт, и иллюзия, где в основании всего мы находим лишь нечто вроде вечно ткущих волн мысли.