— Что это, чёрт возьми, такое? — спросил Бенни, и в муке, прозвучавшей в его голосе, слышалось, что где-то в глубине души он уже знает ответ на собственный вопрос.

— Это тайм-аут, Бенджамин, шанс выйти из того, кем ты был, и шагнуть в того, кем можешь стать. Время, когда даже самый хороший из хороших людей должен сделать нечто трудное — то, чего его сердце делать не хочет, но что разум знает как правильное. Как твой паладин, я могу вывести из-под этого заклятия только тебя, но не Харпер. Попробуй сдвинуть её — и увидишь, что не сможешь изменить её положение даже на тысячную долю дюйма. Сейчас она стоит здесь, воплощая весь вес прожитой ею жизни и весь вес той жизни, которую она ещё, возможно, сумеет прожить, если этот ужас будет разрешён как следует. Я не могу отмотать время назад, Бенджамин. Как бы мне этого ни хотелось. Это вне моей власти. И убить человека я тоже не могу, даже такого хладнокровного убийцу, как Урнфилд. Это нарушает священные протоколы крэггла. Это запрещено. Я могу запугивать, ужасать, унижать, ломать пару костей — и даже получать от этого удовольствие, — но никогда не убивать. Я могу лишь остановить главных действующих лиц этой страшной драмы — стрелявшую и ту, в кого стреляют, — а по сути и весь мир, потому что каждая человеческая судьба влияет на все остальные, и потому вы все — главные действующие лица в любой такой драме. И сейчас здесь нет другого возможного героя, кроме тебя.

Хотя Бенни промёрз до костей, на лбу у него выступил пот. Ладони стали липкими. Мысли неслись с такой скоростью, будто мчались к обрыву, к пропасти отчаяния.

Он навалился на кухонный остров и протянул правую руку, словно собираясь заслонить собой пулю.

— Подумай, Бенджамин. Если пуля пробьёт тебе руку, её, возможно, отклонит настолько, что она не попадёт в Харпер, — а возможно, и нет. При той чудовищной скорости, с какой пуля вылетает из ствола, ты, вероятнее всего, лишишься руки. В лучшем случае ты уже никогда не сможешь пользоваться ею в полной мере.

— Я с этим смирюсь, если Харпер останется жива.

— Но она может и не остаться жива. Пуля может пройти сквозь твою руку и всё равно убить Харпер. И вне зависимости от того, уцелеет она или нет, на пианино ты больше никогда не сыграешь. В двенадцать лет выяснилось, что ты фортепианный вундеркинд. Такой дар не выбрасывают.

— Я одиннадцать лет не садился за пианино. У меня его не было с тех пор, как я покинул музыкальную комнату Джубала. Когда продаёшь дома, не до этого.

— Смотри. Подумай об этом.

Спайк перегнулся через остров, взял книгу, которую читала Урнфилд, и положил её в другое место.

Бенни уставился на книгу.

— Людей нельзя передвигать как кукол, как предметы, — сказал Спайк. — У людей есть не только физический вес, но и нравственный. А вот неодушевлённые вещи — совсем иного порядка.

Бенни перевёл взгляд на пулю, зависшую в воздухе. Нерешительно протянул к ней руку.

— Подумай, — предупредил Спайк. — Направишь её к потолку — и в то мгновение, когда тайм-аут закончится, Урнфилд успеет выстрелить ещё раз, потом ещё и ещё, прежде чем даже я доберусь до неё и отниму пистолет.

Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд.

— Пистолет закреплён у неё в руке. Пока она в тайм-ауте, ты не можешь вырвать его у неё точно так же, как не можешь поднять и передвинуть её. Это не просто обычная остановка.

Книга. Пустая тарелка. Вилка. Бокал с вином. Ни одна из этих вещей не давала Бенни никакого преимущества, которое он мог бы увидеть.

Ему казалось, будто он зажат в невидимых тисках, стальные губки которых всё туже и туже стягиваются. Давление распирало ему череп, сплющивало грудь. Боль кольцом стиснула сердце. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался труднее предыдущего.

Он перевёл взгляд с бокала на Спайка.

— Пожалуйста.

— Это твой поворотный миг, Бенджамин. Не мой. Это тот миг, когда твоя мудрость либо дорастёт до другого твоего лучшего качества, либо нет.

— Но законы физики… — слабо возразил Бенни.

— Скорость заключена в пуле. Значит, она сохранится, пусть и несколько уменьшившись.

Нерешительно потянувшись к снаряду, Бенни сказал:

— Тут столько же магии, сколько науки.

— Разве твоя жизнь ещё не показала тебе, что такова правда мира? Познанное и навсегда непостижимое переплетены. В основании всего лежит квантовая тайна. Учёные говорят нам, что на квантовом уровне никакой материи не существует. Всё там кажется таким же эфемерным, как волны мысли. Это твой миг.

Его рука дрожала. Всё нужно было сделать с предельной точностью. Он посмотрел на Харпер. Такая уязвимая. Как и все. Он заставил руку замереть.

Девятимиллиметровая пуля должна была бы обжигать, когда он зажал её между большим и указательным пальцами, но она оказалась такой холодной, что он испугался: когда попытается её отпустить, она примерзнёт к коже. С величайшей осторожностью он повернул пулю так, чтобы её носик был направлен на Урнфилд. Потом чуть-чуть подправил угол, стараясь задать ей траекторию над дулом пистолета.

Когда судьба, возможно, была обманута — если её вообще можно обмануть, — Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд, содрогаясь от того, что сейчас произойдёт, и в то же время чувствуя, как предвкушение неминуемого возмездия освобождает его от ощущения, будто его сдавливают тиски. Возмездие — не то же самое, что месть. Оно безлично и праведно. Он понимал разницу. И всё же… Глядя на неё, хотя он и знал, что она — зло, он также знал, что она не чудовище из другого мира. Она была человеком — таким же человеком, как и он, хотя уж точно не человечной.

— Подожди, подожди, — сказал он, опасаясь, как бы Спайк не снял заклятие.

Бенни попытался представить, что бы он почувствовал и как бы поступил, если бы лицо Урнфилд не было искажено ухмылкой ненависти и презрения. Что, если бы она выглядела измученной, охваченной мукой от того, что делает? И что, если бы Харпер не была так дорога Бенни? Что, если бы Харпер была ему незнакома — или даже неприятна? Но Харпер была невинна, а Урнфилд — нет. В этих «что, если» Бенни не нашёл ни убежища, ни причины уклониться от ответственности,