Армагеддон. Иди продавай ботинки, продавай душу, продавай младенцам оружие, продавай недвижимость, на которой чудовища с другой планеты смогут строить свои ульи. Вон, вон, вон!

И Бенни убрался.

Самая тёмная жила в небе лопнула, и из неё хлынул яростный свет — снова, снова и снова. С каждой такой вспышкой рождались резкие тени, и та, что была похожа на Бенни, раз за разом пыталась отпрыгнуть от него, словно он её опозорил. Он побежал к своей Honda, а гром обрушивался на гору с такой силой, что от него вибрировали сами волокна его костей.

Когда Бенни сел за руль и завёл двигатель, дождь уже лил стеной. Он включил дворники, фары, перевёл машину на ход и уехал из Брайарбуша — чтобы никогда туда не возвращаться.

По дороге на юг, к своему мотелю в одном из пригородов Лос-Анджелеса, когда впереди было ещё много часов пути, ему не хотелось предаваться воспоминаниям о Юргене Спире и Менгисту Гидаде и тем самым оплакивать их; он предпочитал делать вид, будто они где-то живы. Вместо этого он перебирал в памяти множество других эпизодов своей странной и богатой на события жизни, пока, уже к югу от Сан-Франциско, не начал думать о будущем. Поскольку у него был капитал, продавать душу ему не требовалось — а против такой сделки он и без того возражал по принципиальным соображениям. Даже если бы у младенцев были деньги и желание покупать оружие, он всё равно не стал бы продавать огнестрел детям. Не собирался он и иметь дело с чудовищами, строящими ульи, если бы тем когда-нибудь всё же удалось открыть эти свои врата-тоннель-штуковину между планетами. А вот мысль продавать хорошие дома хорошим людям — места, где они могли бы растить семьи, жить в безопасности и быть счастливыми в мире, где безопасности и счастья так не хватает, — казалась ему привлекательной.

Семь месяцев спустя он уже переехал в квартиру в Коста-Месе, получил лицензию на торговлю недвижимостью, устроился на отличное место в «Сёрфсайд — недвижимость» под наставничеством Хэнди Дюрока и был всего в нескольких неделях от знакомства с Джилл Свифт. Он перевернул страницу, открыл дверь в новую жизнь, нашёл путь к благополучию. Всё было к лучшему в этом лучшем из всех возможных миров.

Гараж

Итак, пока Харпер Харпер, вполне довольная, устроилась на заднем сиденье в компании Лили Лапен и Вирджинии Вулф, они уехали от прелестного коттеджа, служившего святилищем иссушающему душу искусству, в одном из пригородов Сан-Диего.

— Теперь, когда Урнфилд мертва, Терон тоже, а Оливер Ламберт не только унижен, но и дискредитирован, остальные заговорщики, называющие себя «Лучшими», затаятся и какое-то время будут сидеть тише воды, выжидая, не возьмутся ли и за прочих, — сказал Спайк. — Как все задиры, они трусы. Со временем они выползут из своих нор и снова примутся за то разрушение, которое так любят. Возможно, тебя они оставят в покое, Бенджамин. Вообще-то, думаю, так и будет. И правильно сделают. Но есть и другие, им подобные. Много других. Ты всегда будешь неотразимой мишенью. Так что, пока мы будем жить дальше твоей жизнью, мы будем сохранять бдительность. Твоей и Харпер. Это будет не только кино, боулинг и игры с котом — если, конечно, мы все согласимся добавить кота в наш зверинец. Будут кризисы и опасности, стресс и печаль. Но теперь, когда твоя доброта стала мудрой разновидностью доброты и ты будешь слушаться моих советов в минуты опасности, риск того, что тебя зверски убьют, гораздо ниже, чем прежде.

Оригами-трюк со складкой времени перекинул их из района Сан-Диего в Корона-дель-Мар, и, когда они въехали на подъездную дорожку к дому Бенни, он сказал:

— Мне нравится продавать людям дома, но, может быть, с меня уже хватит. То есть я занялся этим потому, что так посоветовал папа Церкви Земли, а мне не хотелось продавать оружие младенцам — или, если уж на то пошло, собственную душу, — или ботинки, или абонементы в спортзал. Мне всего двадцать три. Наверняка есть что-то, чем я мог бы заниматься и что приносило бы мне ещё больше удовлетворения, чем то, чем я занимался до сих пор.

Пока Спайк только смотрел на Бенни, Харпер сказала:

— С чего бы тебе вообще рассматривать вариант продажи оружия младенцам?

— Я его не рассматривал. Ни за что. Даже школьникам младших классов не стал бы продавать, не то что младенцам. Я просто говорю, что так посоветовал папа, брат Солнышко. Он был функционально безумен, способен выполнять свою работу, понимаешь, но в выражении «функционально безумен» вторая часть — всё-таки «безумен», и я всегда это помнил.

Когда Спайк нажал на пульт, поднимая гаражную дверь, Харпер сказала:

— Я вижу, мне ещё очень многое придётся наверстать, чтобы узнать всё о твоём прошлом.

Толстяк Боб — он же Боб, официально Роберт Джерико, — стоял в ярком, разрисованном гробу, широко раскрыв остекленевшие глаза и делая медленные, глубокие, ровные вдохи. Для всякого, кто пробудился к истине о природе крэгглов, Боб вполне мог бы сойти за крэггла-стажёра.

Бенни, Харпер и Спайк собрались перед детективом, который был выведен из игры примерно на семь часов.

— Что для тебя этот человек, Бенджамин? — спросил Спайк.

— Он мой друг. Мой единственный оставшийся друг — до сегодняшнего вечера.

— А для тебя? — спросил Спайк у Харпер.

— Мой друг и наставник. Он хороший, но не чересчур хороший. Он почти гладкий и наполовину на пути к синеве.

Бенни сказал:

— Он мудрый, мудрее меня и вообще всего, кем я когда-либо стану, но при этом никогда не заносится, как те люди из «Лучших».

— Он умеет хранить тайны? — спросил Спайк.

— Он зарабатывает на жизнь тем, что раскрывает тайны и хранит их, — сказала Харпер.

— Есть у него какие-нибудь серьёзные недостатки, о которых вам известно?

Бенни кивнул.

— Он высмеивает мои волосы.

— Возможно, тем самым он просто советует тебе что-нибудь с ними сделать, — сказал Спайк, — и тогда это не недостаток характера, а достоинство.

— Хм.

— Он помогал тебе выбирать обстановку для дома?

— Нет.

— Ему понравилось то ужасное кресло?

— Нет. Это было прекрасное кресло, но он его высмеял.

— А люцитовая лампа с белым абажуром ему понравилась?

— И её тоже высмеял.

— Мне нравится этот человек, — сказал Спайк.

— Ты с ним даже