бы девятнадцать, а Менгисту — двадцать. После восемнадцати в академии не оставался ни один ученик. Отчасти Бенни ехал туда в надежде, что ему удастся уговорить отдел по работе с выпускниками сообщить нынешние адреса двух единственных друзей, которые у него когда-либо были.

Ему, конечно, было также любопытно, остаётся ли миссис Бэйнберри-Смит по-прежнему директрисой и превратила ли она уже весь ученический состав в сероглазых рабочих пчёл, а ещё — до каких пределов и с какой целью она сумела применить внеземную науку, впрыснутую ей тем яростным укусом.

(Не менее важно помнить и то, что в современной по времени главе под названием «Не навреди» уже было сказано: директриса взорвала себя вместе с несколькими учениками Брайарбуша — трагедия для мальчиков, погибших при этом, но, возможно, счастливый исход для мира, избавленного от зла инопланетной технологии. Нынешняя глава относится к более раннему периоду жизни Бенни, когда о взрыве он ещё не знал).

Если учесть ужасы, свидетелем которых Бенни стал за недолгое время учёбы в этой отдалённой школе-пансионе, можно было бы счесть странным, что он возвращается туда, понимая, что рискует не только свободой, но, возможно, и жизнью. Но именно друзья делают жизнь стоящей; а когда у человека друзей было всего двое — да и то меньше трёх месяцев, — желание вновь соединиться с ними спустя полдесятилетия может оказаться непреодолимым, несмотря на опасность.

Кроме того, его влекло нечто, чему он не мог дать названия. Перед внутренним взором живо стояла фигура поразительно хорошо сложённой директрисы, одетой во всё чёрное и держащей в руке хлыст. Ему не хотелось верить, что над ним тяготеет унизительное эротическое влечение, но себя он знал достаточно хорошо, чтобы понимать: себя-то он как раз знает не до конца. Порой во время долгой дороги он слышал голос, говоривший с ним и его друзьями на языке другого мира и звучавший из головы Лайонела Бэйнберри-Смита, когда та парила внутри стеклянной сферы. Скорее всего, теперь он слышал всего лишь память об этом голосе, хотя не мог исключить, что он был более зловещим, чем просто воспоминание.

По этим причинам — и, возможно, ещё по каким-то другим — он выехал на север из пригородного разлива вокруг Лос-Анджелеса, заночевал в Санта-Розе, к северу от Сан-Франциско, а на следующее утро рано двинулся дальше — к неизвестности.

В воскресенье после полудня Природа почтила смелое, хотя, возможно, и безрассудное возвращение Бенни в Брайарбуш тем, что создала в точности ту же атмосферу, какая стояла в день, когда мать увезла его оттуда на лимузине. Небо затянулось тревожной серостью мёртвой ткани, прорезанной чёрными язвами. Над всем висело погребальное предгрозовое затишье, и тёмные вечнозелёные деревья походили на гигантских монастырских плакальщиков, чьи рясы неподвижно свисали в безветренном воздухе.

У начала подъездной дороги к школе окна караулки были забиты досками, а ворота стояли открытыми, словно уже этим давая понять: в Брайарбуше всё стало не таким, как прежде. На высоком плато обширные лужайки давно не стригли, и трава повсюду поднялась такой же высокой, как и всегда на диком лугу. Школа, общежития и прочие здания, образующие внутренний четырёхугольник, по-прежнему впечатляли: памятники мастерству каменщиков, возводивших их, и славному прошлому учреждения. И всё же, хоть до развалин им было далеко, в этих строениях не было ни малейшего признака жизни, и казались они заброшенными.

Бенни поставил свою Honda на подъездной дорожке, где между булыжниками уже щетинились сорняки, и первым делом подошёл к главному входу в Дом Фелтхаммер. Огромная деревянная дверь оказалась запертой и явно нуждалась в ремонте; резное изображение рыцаря верхом на коне пострадало от непогоды и просило новых слоёв морилки и защитной пропитки. В окнах не было ни огней, ни признаков обитателей. Ему хотелось бы зайти в комнату, которую он пять лет назад делил с Юргеном. Но, возможно, и хорошо, что это сентиментальное паломничество не довело его до открытия, которое наверняка ожидало бы его там: вместо тёплой ностальгической грусти — одна лишь меланхолия.

Он побрёл через высокую траву к ближайшим воротам внутреннего двора, открыл их и вошёл в огромное вымощенное известняком пространство. Фонтан в центре стоял сухим. Восемь мраморных статуй знаменитых философов, прежде расставленных через равные промежутки, больше не возвышались на своих постаментах. Наверняка их продали какому-нибудь торговцу искусством. Но Бенни улыбнулся, представив, что все восьмеро ожили и, прекрасно понимая, что им не место в этом заведении, где учёбы мало, а идеологической обработки много, ушли пешком в другое учреждение, где их умеют ценить.

Хотя Бенни теперь уже был уверен, что его приезд не даст ему никаких сведений о том, где находятся Юрген и Менгисту, и искать зацепку придётся в другом месте, он всё же пересёк двор и подошёл к Сейдлиц-холлу, где прежде помещались классы и административные кабинеты. Если архивы академии не уничтожили, а лишь упаковали в надежде когда-нибудь вновь открыть школу, то, возможно, они всё ещё здесь и до них можно добраться.

Пока он пробовал запертую дверь, сзади раздался голос:

— Могу я вам помочь, молодой человек?

Бенни вздрогнул, обернулся и увидел мужчину в белой тунике с длинными рукавами, доходившей до щиколоток и подпоясанной шнуром, а поверх — в белой мантии до пят, застёгнутой высоко на груди пряжкой. У мантии был капюшон, хотя в эту минуту он не был надет. Белые носки и кроссовки довершали наряд. В руке мужчина держал деревянный посох, какой мог бы носить пастух на каком-нибудь греческом острове в далёком прошлом.

— Меня зовут Кнут Пеббити, но я предпочитаю, чтобы ко мне обращались брат Солнышко, с тех пор как сам себя рукоположил в своей церкви.

— В какой ещё церкви? — спросил Бенни.

— В Церкви Земли.

Волосы и борода у брата Солнышка были белые, лицо — загорелое и обветренное. Левый глаз голубой, правый зелёный, и оба распахнуты чрезвычайно широко. На вид ему могло быть слегка за пятьдесят.

— Я Бенни. Я когда-то здесь учился. Недолго.

— Я сам в Брайарбуше не учился. Я бывший армейский рейнджер, а ныне сотрудник ISA, Агентства внутренней безопасности, которое некоторые зовут американским гестапо, хотя сам я себя фашистом не считаю — особенно с тех пор, как рукоположил себя сам. Меня назначили жить здесь, нести наблюдение, следить за происходящим и раз в неделю докладывать начальству о необычных явлениях, если таковые будут, — а их тут хватает. По-моему, вы недостаточно необычны, чтобы о вас сообщать, но там видно будет.

Бенни