этого дойдёт, что вы подписали эти документы, полностью осознавая: состояние вашей матери теперь превышает девяносто пять миллионов долларов.

— О, это хорошо, — сказал Бенни. — Значит, она очень удачно вложила те семьдесят миллионов, что получила из наследства Джубала. Я всегда знал, что она умнее, чем о ней думают.

Спойлз и Мотт обменялись недоумённым взглядом, а потом адвокат сказал:

— И вы понимаете, что всё, что вы когда-либо получите из этого состояния, — это двести шесть тысяч четыреста пятьдесят пять долларов. Вам это кажется достаточным?

— Ого, да. Это гораздо больше, чем я ожидал. Я вообще ничего не ожидал. Меня только одно беспокоит.

— Ага, — сказал Спойлз.

А Мотт добавила:

— Ну вот, начинается.

— У мамы со здоровьем всё в порядке? Она хорошо себя чувствует? — спросил Бенни.

— Хорошо? Да. Она совершенно здорова.

Глаза адвоката сузились, будто Бенни вдруг начал испускать опасно яркий свет.

— С чего вы спрашиваете? На что вы намекаете?

— Просто вы сказали, что у меня нет никаких прав ни пока она жива, ни после её смерти. Я подумал — вдруг она больна.

— Нет-нет. Это была всего лишь формулировка условий. Она не больна. У неё прекрасное здоровье.

Бенни с облегчением вздохнул.

— Это замечательно. А то я уже встревожился из-за того, как вы это сформулировали.

Потом Бенни сварил для Спойлза и Мотт кофе, подал его с тарелкой французского сливочного печенья St. Michel с морской солью и, пока его гости попивали кофе и похрустывали печеньем, прочёл документы.

Он подписал все бумаги. Оставил отпечаток большого пальца в регистрационной книге Имоджин Мотт. Принял банковский чек.

После ухода адвоката и нотариуса Бенни потратил час на то, чтобы написать доктору Либхабер прощальную записку с благодарностью. Он оставил её на кухонном столе вместе с пятьюстами долларами из неистраченных подаренных ему денег на дни рождения и Рождество, чтобы она смогла купить себе что-нибудь особенное из того, что любит есть.

На день раньше срока он покинул дом доктора Либхабер со своим багажом. Он нашёл мотель и снял комнату на неделю. Выбрал банк и открыл счёт, положив на него банковский чек.

После пяти лет отшельничества мир показался ему куда больше, чем он помнил, и полным безграничных возможностей. Из бесчисленного множества вещей, которые он мог бы сделать, прежде всего он решил вернуться в Академию Брайарбуш.

Урнфилд срывается с цепи

Когда Ллевеллин Урнфилд доела почти весь стейк тартар, вместе со всем рубленым луком и каперсами, она оставила часть мяса уиппетке, которую, как выяснилось, звали Вирджиния Вулф. Бенни подумал, что Сильвия Плат тоже была бы не менее литературным именем и при этом не таким жеманным, но, поскольку уиппетка была не его, своё мнение он оставил при себе. Вирджиния Вулф с достойной восхищения деликатностью взяла мясо из пальцев Урнфилд. Приняв второй кусочек, собака сдержанно облизнулась, опустила голову на лапы и снова уснула.

Промокнув рот салфеткой и отпив ещё красного вина, Урнфилд оглядела троих своих посетителей, стоявших по другую сторону кухонного острова. Презрение в ней было такой едкости, что у Бенни дёрнулись ноздри.

— Мистер Кэтспо, — сказала она, — вы понятия не имеете, насколько я ненавижу вас и вам подобных.

— Вообще-то довольно неплохо представляю, — сказал Бенни.

— Нет, вы не представляете. Вы только думаете, что представляете. Вы просто не способны постичь ни тяжесть, ни сложность моего презрения к вам. Вам известно, в чём разница между вами и мной, мистер Кэтспо?

— Наверное, я и тут ошибусь, но всё-таки попробую. Люди всё время говорят мне, что я хороший.

— Уже лучше, но и это не исчерпывает всей глубины нашей разницы. И что вам когда-либо дала эта ваша хорошесть?

— Не знаю. Наверное, не так уж много.

— Тогда почему вы продолжаете идти по этому прискорбному пути?

Бенни пожал плечами.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Какая, должно быть, у вас жалкая жизнь. Есть и ещё одна, более важная разница между нами: вы работаете ради денег, а мои деньги работают на меня.

— Вы унаследовали миллиарды.

— Богатство передаётся генетически, мистер Кэтспо. Если бы оно не досталось мне из наследства моих родителей, я бы очень быстро заработала его сама в каком-нибудь высокотехнологичном деле. То, что я получила его по наследству, позволило мне посвятить себя улучшению мира. Не нуждаясь в труде ради удовлетворения своих повседневных нужд, я трачу время на размышления о вопросах, которые веками ставили человечество в тупик, — и нахожу решения. Мой IQ — сто восемьдесят. Я не стану ставить вас в неловкое положение, спрашивая, каков ваш.

— Спасибо.

— «Повседневных» в данном случае, — сказала Харпер, — значит просто повседневных. Только и всего. Ваших ежедневных нужд.

— Вы утомительное существо, — сказала Урнфилд. — Если хотите прожить достаточно долго, чтобы произвести на свет следующее поколение заполнителей пространства, больше меня не перебивайте. А теперь, мистер Кэтспо, удовлетворите моё любопытство и как можно лучше ответьте ещё на один вопрос. Я многократная миллиардерша, и всё же живу в районе среднего класса. У меня нет прислуги, которая жила бы в доме, только дневной персонал. На вид у меня нет никакой особой охраны. Как вы полагаете, почему я решила жить в столь скромных обстоятельствах?

Рассмотрев висевшую над столешницей между двумя холодильниками Sub-Zero картину Фрэнсиса Бэкона — настолько тревожную композицию, что она могла бы сниться в кошмарах даже убийце с топором, если бы до этого он всегда видел исключительно приятные сны, — Бенни сказал:

— Скромных, если не считать картин сумасшедших алкоголиков на пару сотен миллионов.

Вздох Урнфилд выразил презрение не хуже слов.

— Прошу вас, мистер Кэтспо, воздержитесь от притворства, будто вы хоть что-то понимаете в искусстве. Поллок, Мунк и прочие, чьи работы здесь висят, были алкоголиками, но мистер Бэкон — нет. Неужели вы не в состоянии ответить на мой вопрос?

— Наверное, вы живёте здесь потому, что хотите казаться скромной.

— Вы только что сказали нечто настолько глубоко невежественное, что теперь возникает сомнение, умеете ли вы вообще одеваться и кормить себя. Позвольте просветить вас. Мне совершенно безразлично, считают ли меня скромной, блестящей или элегантной. Чужое мнение обо мне ничего не значит, потому что, если бы оно значило, я была бы точно такой же, как они. Я живу в этом доме,