из фильма, только вот пританцовывать по ней ему совсем не хотелось. Он шёл следом за Харпер, Спайком и уиппетом, который скользил на длинных ногах, высоко держа голову и не виляя хвостом. Собака провела их в дом с многочисленными книжными шкафами, до отказа набитыми книгами.

Во всём остальном внутренность дома ничем не походила на его наружность. На стенах висели жуткие до чёртиков полотна экспрессионистов и абстрактных экспрессионистов стоимостью в десятки миллионов долларов. Когда они проходили мимо картин, Спайк сказал:

— Фрэнсис Бэкон. Так и не научился рисовать. Пользовался размазнями, завихрениями, рваными росчерками и тревожащими формами, чтобы пугать зрителя. Эдвард Мунк. Почти всю жизнь прожил на грани безумия, побывал в лечебнице, был тяжёлым алкоголиком. А, Джексон Поллок. Художественного образования почти не получил. Швырял краску на холст, капал ею, наносил палочками и даже кулинарными спринцовками для индейки. Тоже тяжёлый алкоголик. Погиб в автокатастрофе. Всех троих обожают за бессвязность, воплощённую в их работах, и работы их весьма коллекционны.

Собака провела их в кухню, такую же строгую, как у Бенни, только не целиком белую, а чёрно-белую. По дальнюю сторону центрального острова между двумя просторными вращающимися стульями со спинками и подлокотниками стояла женщина.

Перед одним из стульев лежала раскрытая книга. Рядом стояли бокал красного вина, лежали вилка, салфетка и белая тарелка, в которой было что-то похожее на стейк тартар, украшенный каперсами и рубленым луком.

Женщина подняла уиппета и посадила его на один из стульев. Собака деликатно лизнула ей руку, а потом свернулась, словно собиралась заснуть.

— Ллевеллин Урнфилд, — сказал Спайк.

— А кто же ещё? — спросила она. — Я та, кто я есть.

Она села на второй стул с властным выражением судьи, а они остались стоять по другую сторону острова лицом к ней, словно адвокаты, вызванные к судейскому столу, чтобы получить выговор за выходки в зале суда.

Ей было за пятьдесят, и она была почти так же тонка, как номер Vogue; светлые волосы до плеч были уложены без чёлки и такими прямыми, будто она спала, подвесившись за них к потолочному крюку. В молодости она, должно быть, была суровой красавицей с налётом мистики. Теперь, с безупречной кожей и точёными чертами лица, она всё ещё была хороша собой, хотя и холодной, жёсткой красотой.

— Аптон сообщил мне, что произошло с Оливером Ламбертом на его последнем дурно задуманном празднестве излишеств. Аптон ожидал, что вы, мистер Кэтспо, явитесь к нему в обществе этой пёстрой маленькой инфантильности. С тех пор я о нём ничего не слышала, но, судя по всему, вы всё же навестили его и каким-то образом получили от него моё имя.

— Он умер, — сказал Спайк.

— Я к вам не обращалась, — сказала Урнфилд. — У вас достанет вежливости подождать, пока я это сделаю.

— Мы не убивали мистера Терона, — сказал Бенни. — Технически. Он умер от сердечного приступа. А его крольчиху мы забрали себе. Она в машине.

— Прошу вас, слушайте меня внимательно, мистер Кэтспо. Если Аптон и впрямь мёртв, это доставляет определённое неудобство нашему движению. Однако я ни в малейшей степени не испытываю душевного волнения из-за смерти девяностолетнего мужчины, который, разделяя мои взгляды на переустройство общества, во всём прочем был отвратителен и внешне, и по своим привычкам. Мне также безразлично, как именно он умер — от сердечного приступа или от удара топором по голове. Что же до его крольчихи, её дальнейшей судьбы и её нынешнего местонахождения, то, по моему опыту, в искусстве утомительного разговора вам нет равных. Если вы намерены и дальше вбрасывать бесконечные несущественные подробности, растягивая эту встречу сверх всякого разумного предела, я буду крайне недовольна. Вы меня понимаете?

— Да, мэм.

— Надеюсь, вы простите меня, мистер Кэтспо, если я не слишком верю в вашу способность понимать вообще что бы то ни было. Итак, как вам кажется, что именно из сказанного мною вы поняли?

— Вы тут главная на этой встрече… на этой стычке, сходке, как её ни назови… и нам нельзя говорить, пока к нам не обратятся.

— И?

— И… э-э…

Внешне она ничуть не походила на бабушку Козиму, но Бенни бы не удивился, если бы выяснилось, что при рождении их сшили вместе, а вскоре после этого хирургически разделили.

— Ну, думаю, отвечать нам полагается по существу и кратко.

Её приподнятые брови выразили то же, что в письменном ответе выразили бы два восклицательных знака.

— То, что находится у вас между ушами, по природе своей газообразно, но хотя бы обеспечивает минимальную функциональность.

— Я знаю, что значит «инфантильность», — сказала Харпер. — Это существительное от слова тощий. Вы только что назвали меня ребячливой, незрелой и пустой.

Ллевеллин Урнфилд улыбнулась так, что этой улыбкой можно было бы перерезать сонную артерию.

— Я понимаю, что в государственной школе учатся немногому, особенно когда учебный день прерывается тренировками чирлидеров и грёзами о совокуплении с футбольной командой. Поэтому я могу лишь приветствовать то, что после своего прискорбного недообразования вы всё же взялись улучшать словарный запас. Однако советую вам помнить: за моей спиной лучшая школа для юных леди, затем дипломы двух превосходных университетов, а моя семья из поколения в поколение владеет огромным состоянием, так что я могу либо разгромить вас в поединке умов, либо приказать вас убить — и остаться безнаказанной. Настоятельно рекомендую вам прислушаться к моему совету, данному мистеру Кэтспо.

Бенни почти ожидал, что Харпер сейчас перемахнёт через кухонный остров и сшибёт Ллевеллин Урнфилд с барного стула. Разумеется, ничего подобного она не сделала, и даже своим газообразным мозгом Бенни мог понять почему Харпер сдержалась. Урнфилд держалась с такой уверенностью в своей власти над людьми, что кто угодно мог заключить: это основано не просто на самоуверенном чувстве превосходства, а на каком-то смертоносном могуществе, позволяющем ей в мгновение ока обратить нападающего в пепел. К тому же, по крайней мере пока, ядовитость Урнфилд была по-своему даже занимательной.

— Мистер Кэтспо, — сказала она, — мы, те, кто взял на себя задачу разрабатывать алгоритмы для выявления опасных индивидов вроде вас, вовсе не глупцы. Напротив, мы — лучшие и ярчайшие. И всё же нас часто поражает, насколько вы, люди вашего сорта, неэффективны после того, как мы уничтожаем ваши карьеры, как немногие из вас вообще способны осознать, что некая могущественная организация целенаправленно вас губит. Возможно, дело в том, что