— Но я не могу, — возразил он. — Здесь происходит кое-что важное. Очень важное. У меня здесь друзья.

Наоми улыбнулась Юргену и Менгисту, но улыбка эта была такой холодной и хрупкой, что Бенни бы не удивился, увидев, как её губы трескаются, словно расколотый лёд, и осыпаются с лица. Пальто её не было сшито из шкурок ста одного щенка далматина, но в ней появилось новое злодейское качество — темнее той равнодушной отстранённости, с какой она нередко относилась к сыну прежде. Впервые мать напомнила ему бабушку Козиму.

— Я уже собрала всё из твоей комнаты, Бенни. Омар уложил чемоданы в багажник. Сегодня вечером у меня встреча в Сан-Франциско. Мы должны выехать немедленно. Будь хорошим мальчиком и садись в машину.

— У меня здесь друзья, — жалобно сказал Бенни.

Прежде у него никогда не было друзей. Он вообще не понимал по-настоящему, что такое настоящая дружба, пока не встретил Юргена и Менгисту. И теперь, спустя меньше чем три месяца, его уводили от них. Он должен был связать свою судьбу с их судьбой, рискнуть быть съеденным медведями, пумами и какими-нибудь заросшими бородой вырожденцами, чтобы заслужить себе новый дом в Аризоне.

Омар, шофёр в чёрном костюме, уже вышел из-за руля и обошёл лимузин, словно был готов обращаться с Бенни как с багажом. Приземистый, мускулистый экземпляр с нависшими надбровьями, он выглядел так, будто ему полагались клыки.

Не тронутая мольбой сына, Наоми нетерпеливо постукивала одной ногой по булыжникам.

— Попрощайся с друзьями и садись в машину.

Как ужасно было быть молодым и зависимым. Как безнадёжно всё казалось, когда те, у кого ты находишься под опекой, почти ничего о тебе не знают и не желают узнавать больше.

Бенни не смог заставить себя попрощаться. Он увидел невыплаканные слёзы в глазах Юргена и Менгисту, и у него самого всё поплыло перед глазами — чудовищно унизительное обстоятельство. Мальчики их возраста не должны ни признавать в себе способность плакать, ни тем более проливать слёзы. Они смотрели друг на друга, лишившись дара речи от внезапности, чудовищности и несправедливости случившегося. Бенни охватил иррациональный страх: если он скажет «прощайте», то больше никогда их не увидит, что это слово станет проклятием, и они погибнут в лесу. Значит, если не прощаться, если не обмениваться никакими словами, ни единым, не обниматься и не пожимать друг другу руки, то, может быть, они все выживут; может быть, спустя годы, в каком-нибудь далёком месте, когда меньше всего будут ждать этого, они снова найдут друг друга и возродят свою дружбу.

Бенни сел в лимузин и отодвинулся по сиденью в сторону, а Наоми села рядом. Омар захлопнул дверцу, обошёл машину и снова устроился за рулём.

Они уехали.

Бенни не обернулся.

Когда подъездная дорога спускалась с высокого луга в лес и внизу уже показалась сторожка у ворот, молния вспыхнула-вспыхнула-вспыхнула так ярко, будто возвещала надвигающийся суд над всем сущим. Гром грянул сразу же, словно земное ядро раскололось от полюса до полюса. В ослепительных вспышках грозы деревья сбрасывали с себя слой за слоем тени, и казалось, их уносит внезапный яростный шквал. Обычные дождевые капли, гонимые ветром, барабанили по крыше и окнам лимузина так, будто это были твёрдые градины-пули.

Это был не тот день, когда двум мальчикам следовало вступать в семнадцатимильную битву с Природой и всем её арсеналом. Но и медлить в такой день они не смели. Бенни томился желанием быть рядом с ними.

Ещё одна остановка на пути к справедливости

Когда Спайк отъезжал от Палаццо дель Конильо, где Ф. Аптон Терон лежал мёртвый в гостиной, сражённый сердечным приступом, Бенни Кэтспо поражался тому, что память о длинном эпизоде из Брайарбуша успела пройти у него в голове во всех подробностях за те две-три минуты, которые он с товарищами потратил на то, чтобы вернуться к Ford Explorer и выехать с территории. Вздумай он написать книгу о приключениях своей юности, один только рассказ о его последнем дне в Брайарбуше занял бы неделю набора.

Поскольку он побывал в школе через пять лет после того дождливого утра, когда мать увезла его оттуда, он знал, что Юрген и Менгисту в тот день не явились к ужину. Когда Маршалл Чо, одна из рабочих пчёл миссис Бэйнберри-Смит, сообщил, что видел, как они уходили в лес, мальчиков объявили пропавшими. Несмотря на доблестные усилия шестидесяти двух подготовленных специалистов по поиску и спасению, никаких следов ребят не нашли. Та глушь, в которой они растворились, простиралась более чем на две тысячи двести квадратных миль, а немногочисленные маленькие городки лежали далеко друг от друга. Большая часть местности была суровой. Значительная часть этого огромного пространства находилась в такой глуши, что поисковики могли бы трудиться полгода, семь дней в неделю, и всё равно не обойти всех мест, где могли истлевать кости двух мальчиков. Подобные операции стоили дорого и не могли продолжаться вечно. Через десять дней поиски прекратили.

Бенни предпочитал верить, что его друзья выжили и тот добрый дядя увёз их в Аризону, каким-то образом добыв им новые личности. Ему нравилось верить, что в новой жизни они были счастливы. Было немало вещей, в которые Бенни любил верить, хотя они вряд ли были правдой, — и всё же он верил.

Как ни странно, когда они выезжали из Сан-Клементе к Тихоокеанскому прибрежному шоссе, одна надежда, которая лишь недавно начала зарождаться у Бенни, вдруг стала очевидной реальностью, и всё же поначалу ему было труднее в неё поверить, чем в чудесное спасение Юргена и Менгисту. Этот момент из разряда «верится с трудом» начался с необходимости переименовать крольчиху.

С заднего сиденья, где она сидела с фламандским великаном на коленях, Харпер сказала:

— Я не собираюсь и дальше звать её Арабеллой. Для такой милой крольчихи это дурацкое имя.

— Назови её Снежком, — предложил Бенни.

— Она не холодная. Она тёплая, уютная.

— А сладкая?

— Очень сладкая.

— Тогда назови её Сахарком.

— Не совсем то.

— Сладкий пирожок.

— Нет.

— Сахарная слива.

— Едва ли.

— Сладколапка.

— Хватит уже с этим сахаром.

— Пышка.

— У тебя это ужасно получается.

— Пушинка, Вислоушка, Мохнашка, Фраппе, Ватка…

— Имена нашим детям будешь выбирать не ты.

— …Хвостик, Медозайка, Бланш. Погоди. Что ты сказала?

— Сам знаешь, что.

Подал голос Спайк:

— Ты