в термитов в колонии, живущих лишь затем, чтобы пожирать те крохи, что остались от нашей некогда славной цивилизации, или всё-таки вырастем в ответственных мужчин?

— Почему бы тебе тогда не пойти первым? — предложил Юрген.

Прижав два пальца ко лбу, Менгисту сказал:

— Я всё-таки больше философ-вдохновитель, чем человек действия, — унизительная истина, которую я как раз сейчас вынужден в себе открыть.

Бенни поднялся из-за укрывших их кустов и бегом рванул через двор к заднему крыльцу. В этом броске не было ничего от морпехов, водрузивших флаг на Иводзиме; им двигал внезапный страх, что за ними вот-вот вырастут семь медведей, шепчущих на инопланетном языке, и набросятся, чтобы разорвать их на части, а такая судьба казалась ему страшнее всего, что могло ждать внутри дома.

Задняя дверь была заперта, но в верхней её половине имелись четыре стеклянные панели. Бенни начал отрывать полоски малярной ленты от рулона и наклеивать их на квадрат стекла ближе всего к замку.

Когда друзья подошли к нему, Юрген сказал:

— Мы там как будто застряли. Это ты нас отпер.

— Не я, — сказал Бенни. — Медведи.

— Какие ещё медведи? Никаких медведей нет.

— Возможность медведей, — пояснил Бенни.

— Возможность медведей существует всегда, — сказал Менгисту. — Либо действуем мы, либо действуют над нами.

— Именно, — сказал Бенни.

Когда стекло было заклеено синим скотчем, Бенни оставил одну полоску в качестве петли, соединив ею стеклянную панель с деревянной рамой.

Бенни отступил, и Юрген ударил молотком. Стекло треснуло с тихим хрустом. Осколки удержались на ленте. Когда Юрген надавил на панель, она прогнулась внутрь, надёжно держась на «петле», и не рухнула с громом на пол.

Менгисту сказал:

— Позвольте мне восстановить свою подмоченную репутацию и первым рискнуть жизнью в этих стенах.

Бенни и Юргена такой расклад вполне устраивал.

Менгисту просунул руку в пустой проём, нащупал вертушку и отпер засов. Дверь возвестила о вторжении долгим скрипом, когда отворилась. Молчанию они бы поразились гораздо сильнее.

Они с некоторой неохотой начали с подвала. В историях такого рода в подвалах с людьми случается что-то плохое. Если подвал хранит тайну, то это тайна, которую лучше не раскрывать, а если ты всё же её раскрыл, она сдерёт тебе лицо или сделает ещё что похуже. Поскольку в подземном помещении не было окон, они могли включить свет — так, по крайней мере, будет лучше видно друг друга в момент, когда их начнут потрошить. Лестница вела в комнату с газовой печью и водонагревателем, и хотя там не оказалось ни статуи Сатаны, ни алтаря, залитого кровью, зато были три закрытые двери. Три двери на троих любопытных мальчишек. Бенни не мог отделаться от чувства, что дом строили не для какого-нибудь директора, а именно для него и его товарищей, заранее зная, что однажды они откроют эти двери и получат по заслугам. Руководствуясь духом коллективного риска, каждый выбрал себе дверь, а значит — судьбу. В историях такого рода один из вторгшихся всегда погибает, а двое спасаются лишь затем, чтобы встретить смерть где-то ещё. Но это была не история, а реальная жизнь, и потому ничто не мешало смертельной угрозе таиться в каждой из комнат, чтобы уже в следующую минуту унести все три жизни. Три двери распахнулись, три выключателя щёлкнули, и никто не умер. Такое разочаровывающее отсутствие кульминации принесло огромное облегчение и, самым странным образом, лёгкую досаду.

Снова оказавшись на первом этаже, они начали с кухни, где ни в одном из холодильников не обнаружилось коллекции глазных яблок, плавающих в стеклянных банках с бальзамирующей жидкостью. Не нашли они и запаса ядов в кладовой или поваренных книг с рецептами для каннибалов. Вот ведь странно.

Комната за комнатой, шкаф за шкафом, буфет за буфетом, ящик за ящиком, тщательно осматривая каждый предмет, чтобы убедиться, что он и правда не больше, чем кажется, друзья вели исчерпывающий обыск, пытаясь найти улики, которые могли бы изобличить миссис Бэйнберри-Смит. Документ или устройство, объясняющее природу той силы, которую она получила, используя знания другого мира, введённые ей тогда, в давней экспедиции в джунгли. Хоть какую-то подсказку, как её победить.

Потратив два часа на первый этаж и так и не приблизившись даже к малейшему открытию, они начали терять уверенность, что дом вообще хранит то, на что они рассчитывали. Если на втором этаже они ничего не найдут, у них не останется другого выхода, кроме как обыскать лабораторию. Они знали — так же твёрдо, как вообще можно что-либо знать, — что если войдут в лабораторию, то либо их вынесут оттуда мёртвыми, либо они выйдут уже изменившимися и больше не самими собой — независимо от того, есть миссис Бэйнберри-Смит в кампусе или нет.

Прежде чем подняться наверх, они воспользовались туалетом на первом этаже: «пописать» (Бенни), «отлить» (Юрген) и «облегчить давление переполненного мочевого пузыря» (Менгисту). Потом взяли из холодильника банки Pepsi и стали пить у кухонного островка. Они даже подумали съесть покупной торт, который всё ещё лежал в магазинной упаковке, но после долгих дебатов сошлись на том, что директриса вполне могла его открыть, отравить или заразить чем-то, а потом снова аккуратно запаковать. Проведя так двадцать минут, они вынуждены были признать: второго этажа они избегают не потому, что боятся ничего не найти, а потому, что боятся найти что-то.

Через час они наткнулись на запертую комнату в задней части дома. Юрген пустил в ход молоток и отвёртку против замочного механизма. Внутри оказался блестящий чёрный столб примерно в два фута шириной и пять футов высотой. Никакой непосредственной угрозы он вроде бы не представлял, но вид отрубленной головы потряс мальчиков до глубины души.

Любая отрубленная голова заставила бы кровь у них застыть, но эта была особенно страшной по трём причинам, из которых две бросались в глаза сразу. Во-первых, это была голова доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, который, как предполагалось, сломал шею, упав с лестницы во сне. Во-вторых, голова заканчивалась металлическим ошейником шириной дюйма в два и плавала внутри стеклянной сферы, которая сама парила в воздухе в нескольких дюймах над столбом, не имея никакой видимой опоры. И как бы ни тревожило зрелище парящей в воздухе бесплотной головы, в нём было и нечто такое, что для большинства мальчиков определённого возраста обладало бы непреодолимой притягательностью, — и юноши из Дома Фелтхаммер не были исключением.

— Тело она отправляет в Канзас, — сказал Юрген, — а голову оставляет себе.