стояли на улице, обсаженной калифорнийскими вечнозелёными дубами, в приятном районе среднего класса, перед домом, который словно перенесли с картины Томаса Кинкейда. Скромное, но изысканно уютное строение отличали шиферная крыша, каменные стены, аккуратные слуховые окна и французские окна со скошенными стёклами, искрившимися янтарным светом. Дом утопал в безупречно ухоженном саду с цветами и цветущими кустами; газон словно подравнивали вручную, садовыми ножницами, до идеального состояния. Сам дом и каждый уголок участка были подсвечены мягко и почти волшебно. По сравнению с соседними домами это место казалось перенесённым из страны эльфов и хоббитов.

— Она же миллиардерша, — сказал Бенни. — Так где охраняемые ворота, дворцовые хоромы, вид на океан?

— Может, тут подвал на шестьдесят тысяч квадратных футов, — сказала Харпер.

(Спайк хотел бы отметить, что его нисколько не удивила попытка мисс Урнфилд скрыть правду о своём колоссальном богатстве за скромной архитектурой. За века он встречал немало людей, настолько уверенных в собственной правоте и своём праве на власть, что они уже не знают правды о самих себе. Они убеждают себя в своей скромности, хотя у них её нет, и в своей мудрости, хотя и её у них нет. Они пылко верят в собственную добродетель, хотя сами злы; верят, будто ими движет благородное желание сделать мир лучше, хотя на самом деле они лишь требуют придать миру форму по своему вкусу — и к чёрту всех остальных. По словам нашего местного крэггла, такие люди пугают его всерьёз. Если вы состоите в книжном клубе, можете обсудить этот вопрос).

Когда Спайк, Харпер и Бенни выбрались из Explorer, дверь коттеджа распахнулась, но Ллевеллин Урнфилд в ней не появилась — если только она не была серо-тигровой уиппеткой. Собака протрусила к концу освещённой каменной дорожки, ведущей ко входу, на миг остановилась, посмотрела на них снизу вверх и повернула обратно к дому. Когда они не последовали за ней сразу, уиппетка замерла и оглянулась через плечо, словно хотела сказать: Вам что, ещё и письменное приглашение нужно?

Пока они шли за собакой к открытой двери, Бенни сказал:

— У меня плохое предчувствие.

Харпер взъерошила ему и без того растрёпанные волосы.

— У тебя плохое предчувствие насчёт всего на свете, милый.

— Не насчёт тебя. Пока нет. И, по-моему, никогда не будет. Надеюсь.

— Мой Ромео.

Подъезжая к дому Ллевеллин Урнфилд, Бенни вспоминает, как уезжал из Брайарбуша с матерью

Омар грузно сидел за рулём сверхдлинного лимузина и, возможно, уже отращивал заново заострённые клыки, которые ему хирургически удалили с лица. Бенни и его мать сидели рядом в пассажирском салоне, таком просторном, что там поместились бы они вдвоём и все члены их семьи, убитые за эти годы. Тонированные стёкла, почти непрозрачные снаружи, изнутри были достаточно ясными. Внешний мир словно разваливался на части: деревья хлестало, обломки носились по воздуху, дождь дробил день ослепительными полотнищами, а чёрные брюха туч вспарывали шпильки молний.

— Джубал умер в Каире. Джубал, твой отчим, — уточнила Наоми, словно Бенни был известен провалами кратковременной памяти.

— Что случилось? — спросил Бенни.

— Его зарезали в переулке в дурной части города.

— Кто его зарезал?

— Мы этого никогда не узнаем. Это такая страна, где иностранцам справедливости не добиться, да и своим — не всегда.

— А что он делал в дурной части города?

— Мне жаль тебе это говорить, но твой отчим оказался совсем не тем человеком, каким я его считала. У меня за спиной он предавался извращённым практикам.

— Каким практикам?

— Всем извращённым практикам, какие только можно вообразить. Я не стану развращать твой юный ум, описывая их или даже называя. Когда его зверски убили, он как раз направлялся на ассигнишн.

— На асс-игнишн?

— Это значит «тайное свидание с эротической целью».

— А по-моему, так называется то, что некоторые ребята делают, когда собираются в тёмной спальне и поджигают свои пуки.

Прижав руку к груди, словно пытаясь успокоить потрясённое сердце, Наоми сказала:

— В какую же больную школу тебя отправил Джубал? В Брайарбуше мальчиков тоже воспитывают такие же извращенцы, как он?

— Не совсем, — сказал Бенни. — Я ни разу не видел, чтобы устраивали вечеринку с поджиганием пуков, но слышал о таком. В Брайарбуше занимаются вещами и постраннее. А вообще, по-моему, правильное слово — ассигнейшн.

Лицо Наоми стало ещё кислее.

— Всего три месяца в этой зазнайской школе-пансионе, и ты уже думаешь, будто знаешь больше собственной матери. Я не потерплю, чтобы мой родной ребёнок разговаривал со мной свысока.

— Прости. Я просто подумал…

— Лучше тебе не думать. Когда мальчик слишком много думает, это может плохо кончиться.

После недолгого обоюдного молчания Бенни спросил:

— А когда похороны?

— Никаких похорон не было. Кто устраивает похороны вонючей свинье? Его кремировали в Каире. Меня так возмутило, так отвратило то, что я узнала о его больных желаниях, на которые он тратил целые состояния, что я высыпала его прах в сточную канаву, а пустую погребальную урну отдала мальчишке-нищему — пусть употребит её как сможет, себе на пользу.

— И теперь мы без денег?

— Дела плохи. — Из своей сумочки Gucci Наоми достала маленькую круглую керамическую коробочку для таблеток и крошечную серебряную ложечку. Она отвинтила крышку, зачерпнула ложечкой белый порошок, втянула его левой ноздрёй, потом повторила то же правой. — По рецепту, от аритмии. Я так перенервничала, ты себе не представляешь. — Она убрала всё обратно в сумочку. — Этот мерзавец жил на широкую ногу, как будто деньгам не будет конца, а ещё щедрее тратился на удовлетворение своих гнусных, безумных, невыразимых желаний. В конце концов он пустил по ветру наследство в четыреста миллионов долларов. Когда продадут дом в Беверли-Хиллз, а также резиденции в Рио и на Лазурном Берегу, когда всё имущество будет оформлено, у меня останется всего каких-нибудь шестьдесят или семьдесят миллионов.

Бенни быстро прикинул в уме.

— Брайарбуш стоит двести тысяч в год.

— Плюс твои карманные деньги, форма, книги. Непомерно. Возмутительно. Я договорилась о другом — по шестьдесят тысяч в год, до твоего восемнадцатилетия.

Встревожившись, Бенни сказал:

— Только не бабушка Козима.

— Нет-нет-нет. Эта старая сука захотела бы вдвое больше. Да и вообще я полностью отрезала её от себя. Я больше не разговариваю с матерью и намерена никогда в жизни её не видеть. Она бы допытывалась, допытывалась