мы выбираем цели рано, ещё в детстве, прежде чем они успевают набраться мудрости, когда они по-доброму относятся ко всем и ещё не понимают, что некоторые из нас не разделяют этого духа «живи и давай жить другим». Более того, мы неустанно трудимся, чтобы выявлять таких всё раньше и раньше, дабы устранять угрозу, которую они представляют для совершенного общества, ещё до того, как они сами начнут понимать, во что верят, до того, как у них появится способность влиять на других, пока они ещё остаются такими же жалкими наивными дураками, как вы.

— Ничего себе, — сказал Бенни. — Вам не кажется, что это слегка жестковато?

— Я мыслю, мистер Кэтспо, — сказала она, — и весьма глубоко размышляю о множестве вещей, о которых вы за всю жизнь ни разу не задумались. Со временем мы надеемся научиться выявлять свои цели ещё в начальной школе и калечить их психологически в столь раннем возрасте, чтобы впоследствии они уже ничего не смогли достичь из того, на что были когда-то способны. Мы уже давно понимаем, что некая загадочная организация помогает некоторым из наших целей, сводит на нет плоды нашей тонкой работы, продвигает такие создания, как вы, к успешной жизни именно по тому пути, который мы считаем неприемлемым. Но ещё никогда никто из них не вычислял нас так быстро, и никто не осмеливался явиться за нами и противодействовать нам так, как вы этим вечером.

— Я горжусь тем, что беззаветно предан своим дружкам по судьбе, — сказал Спайк.

— Замолчите, — сказала Ллевеллин Урнфилд. — Мистер Кэтспо, вы сейчас же расскажете мне, как вам это удалось, и ничего не утаите, если вам дорога жизнь этой бойкой пушинки в розовой кепке.

— Эй, вы не можете… — сказал Бенни.

— Я не давала вам разрешения говорить, мистер Кэтспо.

Она посмотрела на Спайка, который уже открыл рот.

— И от вас я тоже пока не просила ни слова. Если вы полагаете, что я испугалась лишь потому, что вы похожи на йети после бритья с головы до пят, то вы совершенно не понимаете, кто я такая и какой страшной властью обладаю. Эта пигалица с хвостиком — уже покойница на ногах, если именно этого вы добиваетесь. А теперь мы прервём нашу беседу.

Она взяла вилку, съела немного стейка тартара, съела ещё, отложила вилку, отпила вина, а потом со вкусом отпила ещё раз.

Уиппет уже уснула, словно настолько привыкла к тирадам своей хозяйки, что они её больше не развлекали. Собака похрапывала.

Промокнув губы салфеткой, Урнфилд сказала:

— Итак, мистер Кэтспо, теперь вы расскажете мне, каким образом добрались от Хэнди Дюрока, этого безнадёжного честолюбца, до Аптона, а затем и до меня.

Вспомнив наставление дяди Талмиджа Клеркенуэлла никогда никому не открывать правду о Спайке, Бенни сказал:

— Не могу. На этот счёт я связан воспрещением.

— «Воспрещением», — сказала Харпер, — то есть ему запрещено говорить об этом.

— Священным запретом, — сказал Бенни.

— «Священным»? Вы в своём уме — приводить мне подобную отговорку?

— Прежде чем нашу подругу, эту бойкую пушинку, мгновенно испепелят, позвольте мне объяснить, кто я такой, что я такое и как мы сюда попали, — сказал Спайк. — В отличие от Бенджамина, я не связан подобным запретом.

Пока мисс Урнфилд ест ещё стейк тартар, Бенни вспоминает доктора Фернзеен Либхабер

Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество — на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала: Витторио — это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора. Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.

Фернзеен Либхабер была детским психологом на пенсии, а не врачом, но специалистом она была хорошим. Достаточно хорошим. Бенни она не мучила ни физически, ни душевно. Она была приветлива, но не компанейска. В первый же день в её доме она сказала:

— Мальчик, лично против тебя я ничего не имею. Но не хочу проводить в разговорах с тобой больше пятнадцати минут в день. Кормить я тебя буду превосходно, однако есть вместе мы не станем. Пойми, я тридцать пять изнурительных лет проработала с детьми в лучшей и самой дорогой частной школе округа Лос-Анджелес: выслушивала их хныканье, успокаивала бесчисленные страхи, которые их родители сознательно им внушали, и страхи, которыми нагружали их нечаянно, лечила их неврозы, ходила как по яичной скорлупе вокруг тех, кто к тому времени уже успел вырасти в законченных психопатов. Я искренне желаю тебе и всем молодым людям всего самого лучшего, но я вымотана, выжжена дотла. Да, я считаю, что ты иной и ещё не испорченный, но, несмотря на это, дети мне осточертели до смерти. Читай задания, которые я тебе даю, старательно их выполняй, не влезай в неприятности и не путайся у меня под ногами — и мы будем счастливы вместе, или, по крайней мере, настолько счастливы, насколько вообще возможно в этом безумном мире, населённом легионами тех, кто совершенно утратил понимание, зачем они здесь, куда идут и что всё это значит. Мы поняли друг друга?

— Да.

— В этом доме, — продолжала она, — несколько тысяч книг. В основном это романы. Я настолько разочаровалась в психологии и вообще во всех общественных науках, что выбросила все книги такого рода. Когда-то мне нравилось читать историю, но большая часть того, что теперь издают, настолько неисторична, что, прочти я ещё немного подобного, у меня лопнет одна из главных артерий, и без того с каждым годом всё менее эластичная. Я наняла компанию по уничтожению документов; они приехали с промышленным измельчителем на грузовике, а я стояла и смотрела, как все эти тома превращаются в конфетти. Я пришла к выводу, что истину можно найти только