Юрген сказал:

— Мы называем это законом Гидады-Спира о бессмысленных человеческих проступках.

Менгисту, обитатель Дома Фелтхаммер, был почти пятнадцатилетним — на год старше Юргена Спира и на два года старше Бенни Кэтспо, — но выглядел моложе, потому что был очень худым, с крупной головой и огромными, выразительными глазами, как у персонажей японского аниме или некоторых мультфильмов Pixar. Его считали самым умным мальчиком в Брайарбуше — и потому ему завидовали и его ненавидели девяносто пять процентов одноклассников, которые боялись, что он станет президентом Соединённых Штатов раньше них.

Менгисту был также, по словам Юргена Спира, одним из немногих здравомыслящих среди учеников и преподавателей. Они встречались каждый вечер в часы общения после ужина, и к этой третьей ночи заключения Бенни Менгисту и Юрген были единственными людьми в Брайарбуше, на чью вменяемость он поставил бы доллар, если бы спор был об этом.

Более того, оба мальчика были добрыми. Хотя Бенни было всего тринадцать, он уже начал ценить доброту не меньше, чем честность и чистоту. Однако он начал подозревать, что, придерживаясь первых двух принципов, делает из себя мишень и изгоя.

Раньше, когда Бенни высказал это опасение, Менгисту согласился:

— Да, думаю, это верно, если мы говорим о нынешнем правящем классе и об учреждениях, которые готовят его управлять всем. За последние тридцать лет они подвели страну — и большую часть мира — к краю гибели. Вместо того чтобы признать ошибки, они берут на прицел тех, кто осмеливается заметить их некомпетентность. Чем добрее ты остаёшься, когда с ними не согласен, тем более жестокими они бывают с тобой.

— Но я не хочу быть злым, — сказал Бенни.

— Злость не ведёт к счастью, — сказал Менгисту. — Нужно сделать то, что намерены сделать мы с Юргеном.

— Мы намерены, — сказал Юрген, — вытерпеть до совершеннолетия, а потом выйти из правящего класса, жить среди людей, которые не хотят власти над другими, которые не считают, будто по праву рождения или образования им позволено управлять всеми вокруг.

— Может показаться, что главная проблема — пережить Брайарбуш и не измениться, — сказал Менгисту. — Но это не так.

— Главная проблема, — согласился Юрген, — в том, что наши семьи сделают с нами через несколько лет, когда мы попробуем уйти.

Лёгкий, музыкальный голос Менгисту потяжелел.

— Мы хотим не закончить в монастыре, построенном монахами-пиролатрами, или в чём-то равноценном.

— По-моему, мне не о чем беспокоиться, — решил Бенни. — Моя семья меня уже бросила. Мама и Джубал, мой отчим, отправили меня сюда не для того, чтобы меня исправили. Они просто хотели, чтобы я не мешался.

Юрген сказал:

— Как тебе повезло, если это правда.

Менгисту сказал:

— Однако по какой бы причине ты ни оказался здесь, ты здесь. А раз ты здесь, директор Бэйнберри-Смит, его помешанная на насекомых жена и их штат промывателей мозгов вымочат твой интеллект в нелепостях, припустят твоё сердце во лжи, пропустят твою душу через Cuisinart, зальют тебя в брайарбушскую форму, испекут и отправят в университет, где тебя лопаточкой намажут горькой глазурью самодовольного права, — и после этого ты уже не вспомнишь, каким человеком когда-то был и каким хотел быть.

— Менгисту хочет стать шеф-поваром и со временем открыть ресторан, — сказал Юрген, поясняя кулинарные образы.

— Но мои родители, — сказал Менгисту, — хотят пристроить меня на должность в крупную медийную компанию, заставить вылепить подходящий экранный образ, а затем перевести в политику, чтобы я подавлял рабочий класс, если тот взбунтуется против запланированной революции сверху.

— Ух ты, — сказал Бенни. — Звучит так себе, совсем не весело.

— Да, не весело, — согласился Менгисту. — Звучит даже менее весело, чем то, что, возможно, случилось с бедным Прескоттом Гэлсбери в лаборатории жены директора.

Так разговор снова вернулся к Гэлсбери-муравьеду, которого Менгисту видел у окна этой лаборатории двумя неделями ранее — через три недели после того, как мальчика якобы исключили и отправили домой.

По традиции бунтующих мальчишек, заточённых против воли в готических учреждениях, где творятся загадочные дела, трое друзей задумали в ту же ночь проверить лабораторию. Когда в десять вечера прозвонит отбой, все трое будут лежать в постелях, полностью одетые, с одеялами, натянутыми до подбородка. Надзиратель Дома Фелтхаммер, Картер Мэншип — старшекурсник и бесстыдный подхалим администрации, — пойдёт из комнаты в комнату со своим обычным фашизоидным рвением, удостоверяясь, что жильцы в постелях, и выключая им свет. Сам надзиратель обязан был оказаться в постели к десяти тридцати, и он был таким подлизой, что скорее согласился бы на кастрацию, чем нарушил бы брайарбушское правило. Ровно в 10:45 трое заговорщиков выберутся из своих комнат через окна и встретятся в роще серебристых пихт за лабораторией Кэтрин Бэйнберри-Смит — в самой дальней от школы и её общежитий части открытого луга.

План казался слишком простым, чтобы сработать, но его успех обеспечивали три обстоятельства, первое из которых — изолированность школы. Брайарбуш был столь глухим местом, что даже самые отважные туристы никогда не добирались живыми через жуткие овраги и первобытные леса, чтобы вторгнуться — как говорилось в буклете — в «живописный и идиллический оплот академических занятий, где разум вашего близкого обогатится, а характер будет должным образом сформирован». Внизу, у единственной подъездной дороги, стояли внушительные ворота, которые выдержали бы и миномётный обстрел, если бы до такого когда-нибудь дошло, и караулка, где постоянно дежурили двое сильно вооружённых бывших снайперов Корпуса морской пехоты. Поскольку в школьных зданиях также имелись неприступные, хитро спрятанные комнаты-убежища, никакой дополнительной охраны для ночного патрулирования территории не требовалось. Если Менгисту, Юрген и Бенни будут скрытны и быстры, они ничем не рисковали — ни встречей с охраной, ни встречей с похитителями.

Успеху их затеи способствовало и то, где располагались их комнаты: все — на первом этаже Дома Фелтхаммер, что обеспечивало лёгкий выход наружу; а ещё то, что у Менгисту Гидады была комната целиком для него одного. Родители платили двойную плату за обучение ради этой любезности, якобы потому, что хотели, чтобы он мог заниматься без отвлечений, хотя на самом деле — потому что боялись, что неподходящий сосед соблазнит их сына на жизнь, полную сексуального экстаза, а это лишит их внуков. Отец не раз предупреждал:

— Сексуальный экстаз до двадцати одного года, особенно не с женщиной, зальёт твой