мозг опасными химикатами, которые со временем снизят твой IQ до уровня обезьяны — очень печальной обезьяны. Сексуальный экстаз нужно отложить до тех пор, пока мозг полностью не сформируется. Для такого юного, как ты, сексуальный экстаз гораздо вреднее, чем колоть себе героин и есть навоз, хотя этого тебе тоже никогда делать не следует.

Наконец, трём искателям истины было маловероятно столкнуться с кем-либо из персонала или с другими учениками. После наступления темноты редко кто выходил наружу — разве что в огороженный внутренний двор, — потому что существовал шанс быть растерзанным и выпотрошенным пумой или медведем. Возможно, отец Менгисту забыл, что у мальчишек определённого возраста запретные приключения могут вызывать такие химические реакции в мозгу, которые дарят состояние экстаза и подавляют даже страх быть съеденным заживо.

И вот друзья встретились в роще серебристых пихт, известной как Виселица директора. Ходили слухи, что много лет назад один директор, доведённый учениками до безумия, повесился здесь на дереве. Администрация это отрицала, и слух, скорее всего, был беспочвенным, но мальчишкам очень хотелось, чтобы он оказался правдой, а потому легенду было не задушить. В интересах школьного духа каждое учреждение такого рода обязано уважать подобные предания.

Рядом с Виселицей директора стояло большое одноэтажное строение, где дворники держали свои машины и оборудование. Поскольку в этой глуши воры и вандалы не были проблемой, двери никогда не запирали. Менгисту, Юрген и Бенни смогли раздобыть два мощных фонаря Tac Light, которыми техперсонал пользовался, когда в дальних закутках обширных чердаков школы искал летучих мышей и, время от времени, заткнутого кляпом и связанного первокурсника или второкурсника, которого во время недели дедовщины (четвёртая неделя каждого месяца) старшекурсники прятали там, решив закалить в нём психологическую выносливость и способность контролировать панику. Они также одолжили выдвижную лестницу и отнесли её к задней стороне лаборатории, которая стояла ярдах в сорока к востоку от Виселицы директора.

Всё это происходило под чеширской луной, висевшей над ними, как яркие зубы в перекошенной ухмылке, — словно луна знала, какой ужас сейчас откроется, и считала, что они заслужили страх за свои тайные делишки, связанные с нарушением правил. Воздух был прохладным и неподвижным. В окружающем лесу стояла жуткая тишина — будто медведи и горные львы подкрадывались через подлесок на цыпочках, чтобы не выдать себя, пока добыча ещё могла сбежать.

Две передние створки лаборатории были с прозрачными стёклами. У одного из этих окон Менгисту видел измученного Прескотта Гэлсбери. На следующий день оба окна изнутри заколотили досками. Во всём остальном здании стёкла были матовыми — так было всегда. Однако большой световой люк на крыше, видимый с третьего этажа Дома Фелтхаммер, казался прозрачным. Именно этот люк был точкой наблюдения в тайны лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит, до которой Менгисту, Юрген и Бенни — считавшие себя здравомыслящими — были полны решимости добраться.

Металлическая лестница загремела, когда они выдвинули секцию, и один раз гулко ударила о водосточный жёлоб, когда они ставили её на место. Удар был громче грохота. Трое мальчишек замерли, готовые рвануть прочь в ночь, если их окликнут. Лунная ухмылка будто бы стала острее и презрительнее, но Бенни был почти уверен, что это ему мерещилось: нарастающее лунное издевательство.

Поскольку одноэтажное здание было широким, уклон крыши не был слишком крутым, а литая брусчатка, которой она была вымощена, не крошилась под ногами, как могла бы крошиться сланцевая кровля. Люк находился на южном скате, чуть ниже конька: двойной ряд из четырёх стёкол, каждое — два на два фута, в раме из того, что выглядело как нержавеющая сталь; стёкла разделяли шпросы из того же металла.

Отражение луны ухмылялось им снизу.

Тихие, как коммандос на разведке у вражеского объекта, возбуждённые собственной смелостью, настолько собранные, что даже не шептались, мальчишки на коленях сгрудились у верхнего окна и заглянули в глубины лаборатории миссис Бэйнберри-Смит. Темнота внизу не была полной. Тут и там на приборах непонятного назначения горели десятки крохотных индикаторов — красных, зелёных, янтарных, — но они почти не разгоняли мрак.

Менгисту прижал линзу своего Tac Light к стеклу, прежде чем включить фонарь. Так он избегал бликов от стекла люка и не давал слишком яркого света — чтобы преподаватель, если ему вдруг придёт в голову выглянуть из окна своей квартиры в Доме Сайкса, где жили сотрудники, не заподозрил нарушение комендантского часа.

Не меняя угол луча, Менгисту мог осветить лишь небольшой участок лаборатории прямо под окном. Ему приходилось продвигаться вдоль люка, ведя линзу по стеклу, и обследовать помещение по частям; Юрген и Бенни так же потихоньку двигались рядом, щурясь в франкенштейновскую глубину. Помимо загадочных машин, в комнате стояли ряды больших стеклянных коробов — как аквариумы с тщательно устроенной средой, — только они были заполнены не водой и не рыбой. С высоты и при недостаточном свете Бенни не мог разглядеть, какие образцы живут в этих застеклённых мирках. Он видел смутные силуэты, которые шмыгали, шуршали, дёргались. Ему казалось, что ни одно из этих существ не было настолько мелким, чтобы его можно было раздавить ногой. И ни одно не было таким вялым, как отравленные тараканы, которых его мать раньше хоронила на кладбище жуков на заднем дворе. Все эти насекомые, как один, казались крайне возбуждёнными — возможно, их встревожил внезапный луч света. А может, наблюдения и эксперименты жены директора довели их до полной насекомьей невменяемости.

Раздражённый ограничениями такого осмотра, Менгисту наклонил Tac Light и обнаружил, что при правильном угле может направить луч дальше по комнате, не давая при этом таких бликов, чтобы они ничего не видели. И тогда они заметили человеческую фигуру — голую и белую, как снег, — лицом от них, висящую на дальней стене лаборатории примерно на половине её высоты. Руки были раскинуты, ладони расплющены о стену над головой, ноги свисали вниз, — словно его приковали или прибили гвоздями за запястья или закрепили там каким-то ещё более жутким способом, как гигантских экзотических насекомых, приколотых к демонстрационным планшетам в люцитовых коробках в гостиной директора.

Голосом, который удивительно ровно звучал в таких обстоятельствах, Юрген прошептал:

— Это Гэлсбери?

Менгисту прошептал:

— Не знаю. Я не видел Прескотта голым.

— Я тоже не видел его голым, — сказал Юрген.

Менгисту сказал:

— Уверяю тебя, я никогда не хочу видеть другого мужчину голым — только девушек.

— Только девушек, — сказал Юрген, и Бенни поспешил согласиться голосом — таким же сорванным и дрожащим, каким он и ожидал услышать