быть сделано». Что это значит? — сказала Харпер. — Что ты здесь собираешься сделать?

— Правосудие. Возмездие. Низвергнуть нечестивых. Всё поставить на место.

— Что именно? — спросила она.

— Око за око, — сказал Спайк.

— Чьё око? — нервно поинтересовался Бенни.

Спайк объявил, по-прежнему глядя на лампу, будто она сама нарывалась на неприятности:

— Начнём сегодня ночью. Сначала мы нанесём визит мистеру Хэнсону Дюроку.

— Хэнди? Хэнди Дюрок? Моему бывшему начальнику из «Сёрфсайд»?

Спайк повернул на Бенни свои выцветшие голубые глаза, и Бенни почувствовал себя невинным креслом, которое вот-вот сломают.

— Мы докопаемся до сути, Бенджамин.

— До сути чего? Слушай, я не хочу ни до какой сути докапываться. Я уже достиг дна и начал от него отскакивать. Я не хочу снова на дно.

— За то, что мистер Хэнсон Дюрок сделал с тобой, мы заставим его пожалеть, что он вообще родился.

— Нет, нет, нет. У нас было соглашение по принципу «по желанию». Каждый из нас имел право прекратить его. — Минуту назад Бенни и представить не мог, что станет защищать Хэнди Дюрока. И даже сейчас он не мог представить себя заставляющим Хэнди пожалеть, что он родился. — Это не то, чем я занимаюсь. И как это вообще должно выглядеть? Это должно быть что-то по-настоящему мерзкое. Я не причиняю людям вреда. Я стараюсь быть хорошим. Для меня важно быть хорошим.

Спайк сказал Харпер:

— Он всегда так бормочет?

— Я знаю его не так давно — всего со вчерашнего завтрака. По-моему, у него есть склонность бормотать, но он позволяет себе это только когда у него сильный стресс. Слушай, здоровяк: если ты собрался уйти с Бенни к этому Дюроку — или к кому-нибудь ещё, — я иду с вами. Я не спущу с тебя глаз, пока ты не снимешь заклятие с Боба.

Бенни смотрел на неё с изумлением: он растерялся от того, как она приспосабливалась к этой безумной ситуации, словно гиганты по имени Спайк регулярно входят в её жизнь и рассуждают о том, что заставят людей пожалеть, что те родились.

— Я тебя прекрасно понимаю, — сказал Спайк. — У тебя есть обязательство перед мистером Джерико, как у меня есть обязательство перед Бенджамином. Это весьма похвально.

— У тебя нет передо мной никаких обязательств, — запротестовал Бенни.

— Это не тебе решать.

— О, правда? И кто же тогда решает?

— Тебе не позволено знать.

— На кого ты работаешь?

— Я свободный агент. Сейчас я работаю на тебя.

— На меня? Но я не плачу тебе за то, чтобы ты заставлял людей жалеть, что они родились.

— Следовало сказать иначе: я буду действовать в твоих интересах. Бесплатно. Деньги мне не нужны. — Щурясь, с выражением отвращения, Спайк оглядел гостиную. Хотя в этом слове не было шипящего, у него получилось прошипеть его. — Белое, белое, белое.

Бенни не разозлился; правда не разозлился. Злость ничего не решает. Но он и не автомат: на него наваливались другие эмоции — множество других эмоций, таких как недоумение, раздражение и тревога. Сейчас он был тревожен, раздражён и озадачен одновременно, и держать в себе столько сильных чувств сразу было изматывающе. Ему хотелось лечь, но нужно было оставаться на ногах, готовым бежать.

— Что с тобой не так? С тобой что-то очень не так. Я не буду участвовать в убийстве. Это сумасшествие. Это безумие.

— Нам не придётся убивать мистера Дюрока, чтобы выжать из него информацию, — заверил Бенни Спайк. — Его вынудили сделать то, что он сделал. Настоящие злодеи — другие. При должной мотивации мистер Дюрок скажет нам, кто хотя бы один из них. Я помогал многим, таким как ты, Бенджамин. Я умею это делать. Это моя миссия в жизни. Другой у меня нет.

— «При должной мотивации»? Это как понимать?

Вместо ответа Спайк сказал:

— Однако ты должен понимать: возможно, до конца ночи мы выйдем на того, кому так же приятно будет прострелить тебе голову, как приятно ему было подтолкнуть уничтожение твоей карьеры. Тогда нам, возможно, придётся устранить его. В таком случае это будет самооборона, не убийство, — всего лишь оправданное лишение жизни.

— «Всего лишь оправданное лишение жизни», — повторил Бенни. — Ну так вот, тебя, возможно, удивит, но я ни разу в жизни не занимался оправданным лишением жизни, и я не стану участвовать в этом ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда.

Харпер похлопала его по плечу так, как похлопала бы по голове в целом хорошую собаку, которую временно взбудоражил приход почтальона.

— Ну, Бенни, никогда не знаешь, какие трудные выборы может подкинуть тебе жизнь.

Бенни уставился на неё в изумлении.

Она похлопала его ещё.

— Ты очень милый, и это хорошо. Девушке нравится, когда парень милый. Но ты ещё и очень наивный, и это уже не так хорошо.

— Уважай маленькую леди, — посоветовал Спайк. — Она стоящая.

— Ты уволен, — сказал Бенни.

Спайк улыбнулся и покачал головой.

— Ты не можешь меня уволить. Я не работаю на тебя. Я работаю в твоих интересах. — Пощадив люцитовую лампу, гигант двинулся через комнату к Бенни; его улыбка казалась улыбкой терпеливой и искренней, хоть и хрупкой, привязанности. — Доверься мне, Бенджамин, и я всегда буду по-доброму относиться к тебе, даже когда твоё поведение досадное.

— «Досадное»?

— Это значит: «раздражающее, досаждающее, провоцирующее».

— Я знаю, что это значит, — сказал Бенни, видя, как нарушитель будто увеличивается с каждым шагом.

Клюшка для гольфа висела у него сбоку. Не осознавая, что делает, он поднял её — не над головой, лишь до груди. Когда Спайк навис над ним, Бенни решил, что девятки-айрон для этого недостаточно, что даже топора было бы недостаточно, и что, в сущности, недостаточен он.

— Она тебе не понадобится с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк.

Он взял клюшку у Бенни, завязал стальной стержень узлом, будто тот сделан из теста для кренделя, и уронил девятку-айрон на пол.

— Круто, — сказала Харпер.

Бенни прикинул: если он обхватит ладонями шею Спайка, пальцы не сомкнутся. Даже близко. Вместо того чтобы пытаться подтвердить справедливость этого наблюдения, он вспомнил то, что гигант сказал раньше.

— «При должной мотивации». Как ты собираешься должным образом мотивировать Хэнди Дюрока, чтобы он сказал нам, кто вынудил его вышвырнуть меня