— Скорее всего, сработает запугивание, — сказал Спайк.

У него изо рта пахло сладкими булочками с корицей, греющимися в духовке.

— А если запугивание не сработает? — спросил Бенни.

— У меня есть другие приёмы.

— Я хочу знать, какие.

Спайк вздохнул.

— Ну, один из них я называю «шок и трепет».

— Мне не нравится, как это звучит.

— А мне вроде как нравится, — сказала Харпер.

— Шок и трепет не подразумевает насилия, — сказал Спайк.

— Тогда что подразумевает?

— Покажи, — сказала Харпер. — Покажи, что это подразумевает.

Бенни ценил, какая Харпер симпатичная, но сейчас она показалась ему слишком уж симпатичной — из той симпатичности, что легко съезжает в сторону Холли Голайтли и приглашает хаос. Она поставила свой баллончик крахмала на кофейный столик.

— Вот что я мог бы сделать с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк. — Я мог бы подойти к нему вплотную, как сейчас к тебе, Бенджамин. Я мог бы сказать примерно так.

Его лицо свело узлом от злости и презрения. Голос стал угрожающим.

— Скажи мне, что ты знаешь, Хэнди, — или я не дам тебе ни минуты покоя. Я сяду тебе на шею, как демон. Я с тебя глаз не спущу.

Договорив, он зажал правый глаз большим и указательным пальцами и выдернул его из глазницы. За глазным яблоком тянулись зрительный нерв, мышцы и блестящие кровеносные сосуды — невозможные два фута длиной — и он прижал глаз к правому глазу Бенни.

Застигнутый врасплох, Бенни обнаружил, что не может дышать, хотя сердце у него грохотало так быстро и так громко, как копыта лошади, несущейся по булыжной мостовой. Мгновение он не мог и пошевелиться, но потом попятился, наткнулся на диван, у него подломились ноги, и он рухнул на жёсткую белую мохеровую обивку.

Спайк наклонился над ним и, не ослабляя нажима, снова вдавил выдвинутый глаз ему в глаз.

— Я вижу глубоко у тебя в мозгу, ты, кусок дерьма, — прорычал Спайк, — и если я увижу, что ты врёшь, Хэнди, ты покойник.

Бенни спасло от позора крика то, что он не мог управлять работой лёгких, горла, гортани и рта. Когда Спайк отпустил глаз, и тот втянулся в глазницу, словно рулетка, скользящая обратно в свой корпус, единственным звуком, который смог вырваться из Бенни, было тонкое иииииииии — такой звук издаёт воздух, вырываясь через пережатое горлышко шарика.

Отступив от дивана и улыбаясь, Спайк сказал:

— Ну что, как тебе?

Харпер стояла и кивала, как кукла с болтающейся головой; хвостик у неё мотался за спиной. Потом она всё-таки нашла голос.

— Шок и трепет. Ты не преувеличивал. Это точно было «шок и трепет».

— Спасибо, — сказал гигант. — Это не лучшее, на что я способен, но ты видишь, насколько это может быть эффективно.

Бенни, покачиваясь, поднялся с дивана. Он попытался выразить своё недоумение и тревогу. Их озадаченные лица заставили его понять, что звуки, которые он издаёт, не являются словами.

Харпер, будто читая мысли, сказала за него:

— Слушай, здоровяк, ты меня до чёртиков перепугал.

Бенни это не показалось правдой. Харпер не рухнула на диван и не издала звук «воздух через пережатое горлышко шарика». Она выглядела так, будто у неё осталось ровно столько же «чёртиков», сколько было до трюка с глазом.

Она продолжила:

— Кто ты такой, Спайк? Что ты, чёрт возьми, такое?

— Крэггл, — сказал он.

— По буквам.

Он произнёс по буквам, и она сказала:

— Спайк Крэггл.

Он поправил её:

— Спайк-крэггл. Это не фамилия. Это как сказать: «Бенджамин-человек». — Он перевёл взгляд на Бенни и выдал жуткую улыбку. — Я твой крэггл, твой телохранитель, спасатель, паладин, защитник. Многие твои друзья будут друзьями только в хорошую погоду, Бенджамин, но я буду рядом в ненастье, в ещё худшее ненастье, в любую погоду.

(Изначально книга называлась «Спайк-крэггл». В отделе маркетинга никто от этого не пришёл в восторг. Мне приятно сообщить, что Спайк не пытался запугать меня, чтобы я всё равно назвал её «Спайк-крэггл». Он не из тех сущностей).

Ну а дальше…

В пути

Так вот, они уже ехали в Explorer. Только что стояли в белой до белизны гостиной Бенни; он моргнул — и за ту долю секунды, пока веки были сомкнуты, их троих перенесло в его внедорожник. Они катили под уклон от Камео-Хайлендс к Тихоокеанскому прибрежному шоссе: Спайк за рулём, Бенни на переднем пассажирском, небо полыхает звёздами, луна полная, побережье усыпано огнями, как драгоценностями.

— Веселье всё не кончается, — сказала с заднего сиденья Харпер.

Когда Бенни вырвался из Академии Брайарбуш и распутался со всеми, кто оставался в его дисфункциональной семье, в нём всплыла новая душевная лёгкость. С тех пор он считал себя весёлым парнем — не буйным тусовщиком, который хлещет шампанское и трясёт задом на танцполе, а человеком с острым чувством юмора, позитивным настроем и целой кучей интересных жизненных историй. Он понимал, что такое веселье, и обычно был не против повеселиться, но — при всём уважении к Харпер — это было не оно.

— Как ты это сделал? — спросил Бенни.

— Что сделал? — Спайк повернул к нему голову; оба глаза были на месте.

— Мы были там. А теперь мы здесь.

— Просто штука со временем.

— Какая ещё штука?

— Что-то вроде оригами-трюка со складкой времени.

— Ясно, как грязь.

— Больше ничего не скажу. Это секрет крэгглов.

Гигант был так огромен, что казалось невозможным, чтобы он поместился на водительском сиденье, однако он там и сидел — сгорбившись над рулём, чтобы макушка бритой головы не упиралась в потолок. И хотя ремнём безопасности он не пристегнулся, Explorer не осмеливался ни пронзительно пищать, ни мигать на панели приборов, предупреждая его о нарушении закона; он просто не смел.

— Ладно, так что такое крэггл? — спросила Харпер.

— Я, — сказал Спайк.

— Можно конкретнее?

— Конкретнее уже некуда, маленькая леди.

— Ты с другой планеты? — спросила Харпер.

— С чего ты решила, что я пришелец? — сказал Спайк, смеясь и смеясь, пока притормозил у Тихоокеанского прибрежного шоссе и ждал, когда светофор сменится. Смех у него был хриплый, как будто пропитанный виски — при иных обстоятельствах Бенни счёл бы его заразительным.

— Ну не знаю, —