на заднем ряду скамеек лежали Библии в черных обложках. Я не знала, бывают ли здесь люди, обращающиеся к Богу, вне наших еженедельных занятий по Святому Писанию, которые вели монахини.

Существует ли Бог?

Охваченный благоговением, любой бы преклонил там колени и ждал бы спасения – не важно, есть Бог или нет. А Он протянул бы милосердную длань и даровал бы мне прощение, а ему – спасение.

Не знаю, чувствовал ли он то же самое. Его холодная рука мелко дрожала.

Словно сбежавшие из дома глупые влюбленные, мы просили у Него благословения. Не помню, кто был первым, но мы опустились на прохладный твердый камень, преклонили колени и склонили головы под воздействием торжественной атмосферы.

– Боже…

Ни в каких богов я не верю.

Три года я ходила в школе на уроки по Библии, но при этом посещала также семейную усыпальницу, воскуряла благовония.

Я говорю – «Бог», но я до сих пор никогда серьезно о Боге не думала.

Однако в тот момент все было по-другому. Меня охватило такое чувство, будто Он снизошел в мое сердце, и я закричала про себя: «Прошу, спаси его!» Если Ты действительно существуешь, спаси его, умоляю. Если ты не можешь заставить его отказаться от веры в кудесника Вана, сделай так, чтобы он поверил, что тот исчез.

Мой друг коснулся лбом холодного камня и содрогался всем телом, словно вибрирующий лук. Наконец он поднял голову.

– Это ты украла палочку? – услышала я его бормотание.

Я не ответила. Я молчала, слушая доносившиеся с улицы голоса птиц, возвращавшихся в свои гнезда. Он невнятно сказал, не вставая с колен, будто произносил покаяние:

– Я все думал, как поступить… Это я во всем виноват. Ты прости меня, пожалуйста. Я не должен был этого делать. Если бы я только этого не сделал… Но я уже понес достаточное наказание. Больше терпеть не буду. Смотри! Бог уже меня простил. Он протягивает мне руку!

Откуда-то подул ветер, и двери скрипнули, будто демон простонал.

Это был не тот Бог, которого я знала.

Он должен вести себя тише. Соблазнительные вещи нашептывают демоны.

Он, шатаясь, поднялся на ноги и зашагал туда, откуда дуло. Под беспощадными сильными порывами стекла в окнах громко задребезжали. Казалось, с ним кто-то разговаривает.

Кого я боюсь? Бога? Или демонов? Или злых духов? Или кудесника Вана? Однако он, не обращая на это внимания, закричал:

– Бог! Спасибо! Большое тебе спасибо!

* * *

– Это вы придумали, как украсть палочку? – жестко спросил Хайлинь-цзы, вырывая меня из долгих воспоми– наний.

Я не отвечала, поэтому он переспросил настойчивее:

– Или вы в конце концов нашли «правильный ответ»?

– Я бы хотела сохранить это в секрете, если можно.

– Почему?

– Потому что вам необязательно это знать.

Видимо, он не ожидал такого ответа, поэтому посмотрел на меня сердито.

– Точно? Тогда чего еще вы от меня хотите?

То ли ему наскучил наш разговор, то ли он разозлился. Не знаю. Он с досадой сказал:

– Если он поверил вашей лжи, почему вы пришли ко мне? К вопросу о том, кто такой кудесник Ван, как мне кажется, палочки не имеют никакого отношения, так чего же вы все-таки от меня хотите?

Я тихо сказала:

– Подождите. Рассказ еще не окончен.

* * *

Не знаю, сколько я простояла на коленях на холодном каменном полу в церкви. Когда ноги окончательно затекли, я услышала, как он тихим голосом сказал:

– Ну что, пойдем?

Мы вышли из церкви и пошли по дороге, и вдруг он что-то сунул мне в ладонь.

Я взглянула. Это оказалась мятная конфетка – как будто стеклянный шарик.

Он показал пальцем на мое лицо. Я поднесла руку к щеке и почувствовала на холодной от ветра коже еле заметные следы слез.

Я не смогла вспомнить, когда заплакала. Развернув конфетку, я сунула ее в рот и невнятно сказала:

– Почему у тебя с собой конфеты?

– Для тебя.

Не дождавшись от меня реакции, он тихонько рассмеялся:

– Ты же в любой момент можешь снова разреветься.

– Вот еще! – выкрикнула я. – Кто из нас ревет? Это же ты расплакался!

Он отвел глаза и, даже не думая со мной спорить, сказал упавшим голосом:

– А почему ты плакала?

– Я… Я не знаю. Наверное, потому, что обрадовалась.

– Обрадовалась?

– Разве от радости не плачут? – Я неловко продолжала: – Разве слезы – не лучший способ честно выразить свои чувства? Я вот ни разу не видела, как ты плачешь, поэтому и не знаю, что ты чувствуешь. Если бы я увидела твои слезы, я бы наверняка обрадовалась. Подумала бы, что ты наконец-то принял свои чувства.

Он ничего не сказал. Чуть дернув уголком губ, он забрал конфетку с моей ладони.

– Видимо, ты всегда принимаешь свои чувства.

– Ничего подобного! У меня тоже иногда это не получается.

– Точно? И когда это, например?

– А это я расскажу тебе завтра утром.

Перейдя через железнодорожный переезд, он замер у автобусной остановки и внезапно сказал:

– А хочешь пойти на море?

– Сейчас?

– Это недолго. Здесь недалеко.

Наша школа находилась рядом с морем, до пристани вполне можно было дойти пешком минут за двадцать.

Я кивнула, и мы пошли к морю. Все это время я молчала. В голове у меня вертелись только мысли о палочке, которую я спрятала за фонтанчиком с питьевой водой.

Наконец ветер донес запах прибоя, и, чем ближе мы подходили, тем громче звучал доносившийся до нас шум моря. Я тогда впервые оказалась на берегу после заката, и это место оказалось вовсе не таким романтичным, как показывают в кино. Вокруг стояли рестораны, наступило время ужина, и залитые светом оживленные заведения были полны людьми.

– Слушай, – тихо заговорила я наконец. – А тебе можно так допоздна задерживаться? Мама не рассердится?

– Ты сама-то как? Родители не будут ругаться?

– У меня проблем нет. А вот ты…

Очнувшись от религиозного исступления, которое я почувствовала в церкви, я впервые задумалась над тем, что случилось. Допустим, мне удалось обмануть его по поводу палочек, но действительно ли все, что случилось в его семье, связано с ними? Беспокойство, возникшее в моей душе, все нарастало, и, когда я подняла голову, не в силах терпеть, я увидела, как он тихо поднимается на скалу на берегу, ничего мне не сказав. Я робко двинулась за ним, и он тихо протянул мне руку. Она была холодной, он замерз, и тепло моей руки в его было приятным. Я вся погрузилась в эти ощущения, пока мы вместе продолжали подниматься на холм.