Отец наконец принялся за салат, но перебирал вилкой как-то не особо вдохновлённо. Мать молча наблюдала за ним. А я переводила взгляд с неё на него.

В моих мыслях ещё витала последняя сказанная мамой фраза: «Но это единственное, что я знала о её желании». Я вспомнила тот день, когда возник тот разговор. Это было за несколько месяцев до случившегося — всё-таки предчувствие никогда не подводит. Мы перебирали шкаф и нашли стопочку одежды. Она была аккуратно сложена и упакована — то, что старушки обычно собирают на свои похороны: нижнее бельё, платок на голову, юбка, блузка. И эти вещи принадлежали бабушке. Наверное, при переезде мама захватила их с собой. Бабушка умерла много лет назад, а вещи мы нашли только сейчас.

Мама присела на край дивана, прижимая к себе этот свёрток, а по её щекам побежали слёзы. Я подскочила к ней:

— Что это? Что случилось?

Она отмахнулась, а потом сказала:

— Если бы она только упомянула об этом. Я же не знала…

Я присела рядом с ней.

— Я бы не хотела традиционных похорон, — сказала я.

— Что? — Мама уставилась на меня удивлённо.

— Я хочу кремирование, — продолжила я.

— Что ты несёшь, Господи! — Она поднялась.

— Я не знаю, я просто не хочу, чтобы моё тело закапывали в землю, чтобы в моих останках копошились черви.

Больше мы никогда не говорили об этом, но она запомнила. Я посмотрела на маму, и на глаза навернулись слёзы: я только после смерти осознала, как сильно любила её.

40 дней. Мама заказала столик в ресторане — на двоих. Но третий стул тоже был занят — призраком. Я не догадывалась, кто составит нам компанию.

В полутьме на столик опустился букет большеголовых красных роз. Я сначала заметила руки, которые держали цветы, а потом посмотрела на лицо — это была Василиса.

На ней был траурный платок, как и на маме. Мать поднялась, подруга оставила букет и раскрыла объятия для неё. Обе расплакались.

— Василисушка, — всхлипнула мать, уткнувшись ей в плечо.

Они присели друг напротив друга, мой призрачный силуэт закрыл букет, но я всё равно всё видела сквозь него и слышала их приглушённый разговор, они почти шептали.

— Мне так жаль, что я не могла приехать раньше, — произнесла Василиса.

У меня же в голове был другой вопрос: почему ты уехала? Я не помнила её среди тех, кто был в крематории.

— Так хотела быть на девять дней.

Но не была.

— Главное, что сегодня ты здесь, — мотнула головой мама.

— Мне так не хватает её, — призналась Василиса. И я чувствовала, что искренне.

Как жаль, что она не могла услышать мой голос, у меня скопились вопросы: почему и куда она уехала? понимает ли она, что я заняла её место? и что сейчас должны бы быть поминки по её телу?

— Как ты? — спросила мать.

— Паршиво, — тихо сказала Василиса. — Терапия не помогает. Я не могу отпустить чувство вины за её смерть. Ведь это я должна была вести эфир, на мне должен быть этот чёртов пиджак!

Я кивнула: понимает.

— Почему полиция не ищет его? — фыркнула Василиса. — Я дала им всё, что знала.

— Ты уверена, что это он? — с сомнением уточнила мать.

— Конечно! А кто ещё? Алексей был так зол меня! И он точно способен на убийство.

Я замерла, когда услышала незнакомое имя. Она явно имела в виду не Михаила, а значит…

— Он исчез. Не выходит со мной на связь. Так бы я сразу сдала его! Мерзавец!

Мать ничего не ответила.

— Можно мне вина, пожалуйста? — Василиса подозвала к себе официанта. — Вы будете? — посмотрела на маму.

Та кивнула.

— Два бокала Sunrise Carmenere, — попросила Василиса.

Я вздрогнула после того, как она назвала вино. Запомнила.

Василиса повернулась к маме:

— Марго любила его.

— Ты знала её лучше, — мама грустно улыбнулась.

— На самом деле, — Василиса поёрзала на стуле, — я её совсем не знала. Она была скрытной. Но самой искренней из тех, кого я знала. Вот такой парадокс!

Они замолчали, когда возле них остановился официант, поставив на стол два бокала вина.

— Что-нибудь желаете к вину?

— А нам могут сделать две порции кутьи[9]? — спросила мама.

— Да, конечно, — с добродушной улыбкой официант отошёл от столика.

Когда мама поднесла к лицу бокал и втянула аромат, я практически услышала его, а на языке почувствовала сочетание перца, ванили и шоколада.

— Так вкусно пахнет, — произнесла мама, и я заметила, как по её щекам потекли слёзы.

Василиса сделала несколько глотков из своего бокала, закрыла глаза и прошептала:

— Я буду всегда помнить тебя, подруга.

Михаил

— С добрым утром. Ваши лекарства.

Каждое утро здесь начиналось с этих слов. Вот уже тринадцать лет. Как ритуал: выпил таблетки, умылся, оделся, вышел в гостиную.

Я был потерян. Только больше не искал себя. Смирился. Принял.

Присел в кресло у окна и достал блокнот, в котором записывал свои сны. Иначе было легко спутать их с реальностью.

Услышал разговор двух медсестёр, которые стояли недалеко от меня:

— Новенькую привезли, видела?

— Та, что сама сдалась?

— Ага.

— А причина?

— Уверяет, здесь кто-то из её прошлой жизни.

— Понятно, — прозвучал ответ.

— А вот и она…

И я поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Одного соприкосновения наших взглядов мне хватило, чтобы понять — вот и она!

Часть XV

Слушай беззвучие, слушай и наслаждайся тем,

чего тебе не давали в жизни, — тишиной.

«Мастер и Маргарита» Булгаков

Я резко проснулся. Холодный пот струился по всему телу, дрожь которого не унималась даже после пробуждения. Сложно приходить в себя в реальности после таких снов.

Маргарита сидела у моих ног.

— Сон? — сочувствующе спросила она.

Наверное, пора уже поделиться с ней этими снами. Только с чего начать — с начала или с конца?

Весь рассказ она доверчиво смотрела мне в глаза, как бездомная собака, которую хозяин забирал с улицы навсегда. Смотрела. Слушала. И молчала.

— Я тоже не всё тебе рассказала.

Её взгляд был почти прозрачный, проходящий сквозь меня. Такой страшный взгляд. Нечеловеческий.

— Мне говорят, тебе показывают… — прошептала она. — Какой вариант нравится тебе?

Я опешил — не ожидал от неё такой покорности.

— Тебе страшно? — выдохнул я.

Как же мне хотелось обнять её, защитить и дать понять, что из нас двоих мужчина — я. Я — защита и опора.

— Я боюсь, что ты спятил, — она втянула воздух, но не выдохнула, — а я нереальна.

— Мы никогда не узнаем этого наверняка, — выдохнул за