Как буфер. Как амортизатор. Как тот узел в верёвке, который не даёт ей порваться.

Или — который рвётся первым.

Ползу дальше.

Тверская — бесконечная. Магазины, рестораны, офисы, люди. Все куда-то идут. Все куда-то спешат. Все — важные, занятые, нужные.

Москва не терпит медленных. Москва не терпит слабых. Москва — как Дарвин, только в деловом костюме.

Выживает сильнейший.

Или — хитрейший.

Или — тот, у кого связи в мэрии.

У меня — нет связей в мэрии. Но есть харчо. И хинкали. И двадцать лет репутации.

Этого — хватает.

Пока — хватает.

Телефон звонит.

Зелёный. Айно.

— Карху.

— Айно.

— Ты в городе железа.

— Что?

— В Москве. Город железа и камня. Я чувствую.

— Ты всегда чувствуешь.

— Потому что мы связаны. Нити. Между нами — нити.

— Какие нити?

— Невидимые. Но крепкие. Я дёргаю — ты отзываешься.

Молчу.

Потому что — правда. Когда Айно звонит — я отзываюсь. Даже если не хочу. Даже если не могу. Она дёргает — я иду.

Магия.

Или — что-то похуже.

— Тебе снился медведь, — говорит она.

— Откуда ты...

— Белый. Молчаливый. Он показал тебе что-то.

— Айно, это просто сон.

— Снов не бывает просто. Каждый сон — послание. Ты понял послание?

— Не знаю.

— Поймёшь. Скоро. Когда будешь готов.

— К чему готов?

— К правде.

Пауза.

— Какой правде, Айно?

— Той, которую ты прячешь. От себя. От всех.

— Я не прячу.

— Прячешь. Но медведь знает. Медведь всегда знает. Он ждёт.

— Чего ждёт?

— Пока ты выберешь.

И кладёт трубку.

Без прощания.

Без «целую».

Просто — кладёт.

Как всегда.

Смотрю на телефон.

Три звонка. Три жены. Три разных мира.

И один я — посередине.

В пробке.

На Тверской.

В понедельник утром.

Ползу дальше.

Пробка рассасывается — медленно, неохотно, как будто делает мне одолжение. Машины начинают двигаться. Не быстро — но двигаться.

Надежда.

В Москве надежда — это когда ты проехал десять метров за пять минут.

Выезжаю на Садовое.

Садовое кольцо — восемь полос ада. Машины едут — если это можно назвать «едут» — как муравьи в муравейнике. Каждый знает, куда идёт. Никто не знает, зачем.

Я — тоже не знаю.

Еду в ресторан. На проверку СЭС. Которая будет в десять. Которую организовал, скорее всего, Ашот с Арбата. Который закрылся — но не забыл.

Месть — блюдо, которое подают холодным.

Ашот — подаёт.

Телефон звонит.

Давид.

— Батоно Гоги!

— Да, Давид.

— Вы где?

— На Садовом.

— Далеко?

— Минут двадцать. Если повезёт.

— Они уже здесь.

— Кто?

— СЭС. Приехали раньше. В девять сорок пять.

— Раньше?!

— Да. Говорят — перенесли время.

— Когда перенесли?!

— Не знаю. Но они здесь. И хотят видеть владельца.

— Гиви там?

— Здесь.

— Лия?

— Тоже.

— Пусть тянут время. Я скоро.

— Как тянуть?

— Не знаю. Чай предложи. Харчо. Хинкали. Скажи — дегустация бесплатная.

— Это взятка, батоно.

— Это гостеприимство. Мы — грузинский ресторан. Мы всех кормим.

— Понял.

Кладёт трубку.

Давлю на газ.

Садовое — не отпускает. Держит, как ревнивая любовница. Как Москва. Как жизнь.

Но я — пробиваюсь.

Потому что — надо.

Потому что — СЭС.

Потому что — если они закроют ресторан, то закроют не просто бизнес. Закроют двадцать лет моей жизни. Закроют дом. Закроют — меня.

Один из четырёх.

Но — главный.

Потому что ресторан — это не жена. Ресторан — это я сам. Моя душа, выраженная в харчо и хинкали.

Еду.

Быстрее.

Садовое — сдаётся. Выезжаю на Бульварное. Бульварное — на Патриаршие.

Девять пятьдесят пять.

Пять минут.

Паркуюсь — криво, на тротуаре, плевать на штраф.

Выбегаю.

Ресторан — впереди. Вывеска горит. «Тбилиси». Золотые буквы на чёрном фоне.

У входа — машина. Белая. С надписью «Роспотребнадзор».

Они здесь.

Захожу.

Лия — у стойки. Давид — рядом. Гиви — с подносом, на котором — чай, сладости, что-то ещё.

И трое людей в форме. Двое мужчин, одна женщина. С папками. С бумагами. С выражением лиц, которое говорит: «Мы найдём нарушения, даже если их нет».

— Доброе утро, — говорю, выходя вперёд. — Я — владелец. Чем могу помочь?

Женщина — главная, видимо — смотрит на меня.

— Вы опоздали.

— Пробки.

— Это не оправдание.

— В Москве — это единственное оправдание, которое работает.

Она не улыбается.

Никто не улыбается.

СЭС — это серьёзно.

СЭС — это жизнь или смерть.

Для ресторана — особенно.

— Начнём с кухни, — говорит она.

— Конечно. Давид, проводи.

Давид кивает. Ведёт их на кухню.

Я остаюсь с Лией.

— Опоздал, — говорит она.

— На пять минут.

— Это много.

— Это пробка.

— Это отговорка.

— Это Москва.

Она смотрит на меня. В её глазах — усталость. Та усталость, которая копится годами. Десятилетиями. Четвертьвековиями.

— Гоги, — говорит она тихо. — Что с тобой происходит?

— Ничего.

— Ты странный последние дни.

— Устал.

— От чего?

— От всего.

Пауза.

— Мы поговорим, — говорит она. — Потом. После проверки.

— Поговорим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И иду на кухню.

Где ждёт СЭС.

Где ждёт судьба.

Где ждёт — всё.

Кухня — блестит.

Давид постарался. Полы — вымыты. Столы — протёрты. Посуда — на местах. Продукты — в холодильниках, с бирками, с датами.

Идеально.

Почти идеально.

Женщина из СЭС — её зовут Ирина Петровна, как я узнаю позже — ходит по кухне с блокнотом. Записывает. Хмурится. Записывает. Хмурится.

— Вентиляция? — спрашивает.

— Работает, — отвечает Давид.

— Документы?

— Вот.

— Санитарные книжки?

— Все на месте.

— Последняя дезинфекция?

— Неделю назад. Вот акт.

Она берёт акт. Читает. Хмурится.

— Почему неделю назад?

— Потому что так положено. Раз в месяц.

— Положено — каждые две недели.

— С каких пор?

— С прошлого месяца. Новые правила.

Смотрю на Давида. Давид смотрит на меня. Мы оба не знаем ни о каких новых правилах.

— Это нарушение, — говорит Ирина Петровна. — Штраф.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч.

— За одну неделю разницы?!

— За несоблюдение санитарных норм.

Москва.

Город роботов.

Где правила меняются каждый месяц, а штрафы — растут каждый год.

— Хорошо, — говорю. — Что ещё?

Ирина Петровна продолжает проверку.

Холодильники — открывает, смотрит, нюхает.

Морозильники — то же самое.

Сухие склады — заглядывает в каждый угол.

Разделочные доски — проверяет на износ.

Ножи — измеряет. Чем — непонятно.

Раковины — трогает краны, смотрит на слив.

Два часа.

Два часа она ходит по моей кухне и ищет нарушения.

И находит.

Конечно, находит.

Потому что в Москве нельзя не найти. Если очень хочешь — найдёшь. Если очень-очень хочешь — найдёшь много.

— Итого, — говорит она в конце, — семь нарушений.

— Семь?!

— Дезинфекция — раз. Маркировка продуктов — два. Температура в холодильнике — три...

— Какая температура?! Там четыре градуса!

— Положено —