Мы не убежим.

— Я хочу запомнить, — говорит она тихо. — Каждую секунду.

И что-то в её голосе заставляет меня замолчать.

Мы стоим рядом — живая семья и снежная.

— Теперь у нас две семьи, — говорит Саша. — Настоящая и снежная.

— А какая лучше? — спрашивает Марина.

— Настоящая! — хором кричат девочки.

Я смотрю на снежных двойников и думаю: вот она. Параллельная вселенная. Где я — целиком здесь. Не четвертинкой.

Снежная семья простоит до весны. Или до оттепели. Потом растает. Исчезнет.

Как моё присутствие.

Санки. Горка за посёлком.

Крутая. Длинная. Опасная, если честно. Но дети бессмертны. Они не знают слова «разобьюсь».

Девочки визжали на спуске. Я тащил санки обратно — по снегу, по льду, задыхаясь, потея даже в мороз.

Раз пятьдесят.

Не меньше.

— Ещё, пап!

— Последний раз!

«Последний» у детей — ложь. У них есть только «ещё».

Но я тащил. Потому что их хохот стоил любой боли.

Стемнело. Быстро. Зимой в четыре — уже ночь.

Вернулись. Промёрзшие. Счастливые.

Горячий какао.

Настоящий. На плите. Молоко, какао-порошок, сахар, корица. Медленно. Помешивая. Не давая закипеть.

Мы пили, сидя на диване. Девочки по обе стороны. Тёплые. Сопящие. Пахнущие снегом, какао и детством.

Телевизор — «Трое из Простоквашино». Старый советский мультфильм. Они знают наизусть. Смотрели миллион раз. Но смеются. В одних и тех же местах.

— А у нас всё хорошо! — говорит кот Матроскин на экране.

— У нас тоже всё хорошо, — шепчет Соня и засыпает.

Саша — следом.

Обе. На мне. Головы на плечах. Дыхание ровное.

Марина накрыла их пледом. Села рядом. Голову на моё свободное плечо.

Прошептала:

— Спасибо, что ты есть.

Молчу.

— Спасибо, что приехал.

Молчу.

— Мы так тебя ждали.

Я гладил её волосы. И думал: вот оно, счастье. Которое я даю ей. Не всего себя. Но столько, сколько могу. И ей — хватает. Ей — достаточно. Она не требует большего. Она благодарна за эти часы. За эти дни. За редкие приезды, которые превращают её обычную жизнь в праздник.

Седьмое января — Этери.

Тбилиси. Грузинское Рождество.

Самолёт. Три часа. Небо синее — такое синее, какое бывает только над Кавказом. Облака белые, пушистые, как овцы на горных пастбищах.

Граница. «Цель визита?» — «Семья». Штамп. Проходите.

Такси через весь город. Старый «Мерседес» с водителем-болтуном. Рассказывает про жизнь, про политику, про то, как раньше было лучше. Я киваю, смотрю в окно.

Тбилиси встречает — как мать. Как дом. Как всё, что было до.

Узкие улочки Старого города. Дома налегают друг на друга — пьяные братья, держащиеся за плечи. Резные балконы. Виноград по стенам — сухой зимой, но весной зазеленеет.

Запах хлеба из тонэ. Дровяной печи. Дыма. Детства.

Церкви. Колокола звонят — когда хотят, не по расписанию. Грузинское время течёт не по часам.

Дом на окраине. Советская девятиэтажка. Серая. Облезлая. Родная.

Лифт не работает. Никогда не работал. Пятый этаж пешком.

Дверь — и выбегает сын.

Босиком. В футболке с динозавром.

Кричит:

— Мама! Мама!

По-грузински так зовут всех, кого любят.

Бросается на шею. С разбега. Горячий. Пахнущий яблоками и красками. Руки все в акварели.

Обнимает так, что рёбра трещат.

Минуту. Две. Вечность.

Этери в дверях.

Стоит. Смотрит.

Боится моргнуть — вдруг исчезну.

В домашнем платье. В фартуке. Руки в муке. Она пекла.

Волосы в хвосте. Небрежно. Пряди выбились — рыжие, вьющиеся.

Глаза полны слёз. Счастливых.

Ещё не плачет. Держится.

Я подхожу. Сына на руках. Он висит, как коала.

Обнимаю Этери.

Она зарывается лицом в плечо.

— Гиоргико.

Снова:

— Гиоргико.

— Моги дро ар гинахав.

Так долго не видела.

Теперь плачет. Мокрое пятно на куртке.

Сын гладит её:

— Не плачь, мама. Папа приехал. Всё хорошо.

Дом пах Рождеством.

Грузинским. Православным.

Гозинаки — орехи в мёду. Твёрдые. Сладкие. Прилипают к зубам.

Чурчхела — длинные, янтарные. Которые Этери делала сама. Долгий процесс. Орехи на нитках. Окунуть в виноградный сок — уваренный, густой. Высушить. Повторить. Десять раз. Пока не получится.

Сациви — курица в ореховом соусе. Холодная. Так правильно.

Пхали — три цвета. Шпинат, свёкла, фасоль.

Пури — хлеб из тонэ. Горячий. Хрустящая корка. Мягкий мякиш.

Кубдари — мясные пирожки. Сванские. Рецепт от моей бабушки.

Компот из сухофруктов. Яблоки, груши, абрикосы.

Стол ломился.

Сидели все. Большая семья. Её мама — моя тёща. Смотрит на меня. Всё знает. Молчит. Брат с женой и детьми. Шумно. Грузински.

Спрашивали о Москве.

— Как в холодном городе?

— Холодно.

— Работа?

— Хорошо.

— Скучаешь?

Пауза.

— Скучаю. По всему. По вам.

Правда.

Единственная.

Сын показывал рисунки после ужина.

Папа на самолёте. Папа в Москве. Папа с медведем — белым, большим.

— Откуда медведь?

— Приснился. Ты с ним шёл. Он что-то говорил.

Смотрю на рисунок. Человечек. Белое пятно с глазами.

Совпадение?

Папа дома. Самый трогательный. Дом. Окно. Три фигурки. Все вместе. Все улыбаются.

На каждом — я. Центр его вселенной.

Конструктор «Лего». Космический корабль. Тысяча деталей.

Сын открыл — замер.

— Это мне?

— Тебе.

— Весь?!

Визг. Прыжки.

Собирали три часа. На полу. Корабль рос. Обретал форму.

— Давай полетим на Луну!

— Маленькая ракета.

— А на Марс?

— Тем более.

— А куда долетим?

— До счастья.

— А где оно?

— Полетим — узнаем.

Он кивнул серьёзно.

Вечером — балкон. Мы с Этери. В пледах. Смотрим на Тбилиси.

Огни. Крепость Нарикала. Река Кура. Мосты. Проспект Руставели.

Этери молчала. Потом:

— Ты счастлив?

— Да.

Правда. В тот момент — правда.

— Останешься?

— Не могу. Работа.

— Всегда работа.

Взяла за руку.

— Гиоргико. Я не прошу остаться навсегда. Я знаю — невозможно. Просто... приезжай. Иногда. Чтобы сын помнил лицо.

Сердце сжалось.

— Буду. Обещаю.

— Обещания ты умеешь. Вопрос — держать.

Я промолчал.

Оба знали ответ.

Девятое — улетел.

Рано. Слишком рано.

Сын плакал в аэропорту. Громко. Цеплялся за ногу. Кричал:

— Не уезжай, папа! Останься!

Охранник помог отцепить. Унёс в сторону.

Этери держала. Обнимала. Сама плакала. Тихо. По щекам текли слёзы.

Я шёл. Не оборачиваясь.

Если обернусь — вернусь.

Вернусь — останусь.

Останусь — выберу.

Выберу — страшно.

Самолёт взлетел. Тбилиси уменьшался.

Думал:

Три семьи. Три жизни. Три женщины счастливы.

Лия. Марина. Этери.

Им хватает четвертинки меня.

Они довольны. Благодарны.

Но осталась одна.

Которая не звонила. Не писала. Не ждала.

Айно.

Она знает.

Всегда знала.

Знала, что не приеду двадцать первого. На солнцестояние.

Знала, что буду с другими.

Молчала. Не упрекала.

Отпустила.

Потому что Айно так умеет.

И это страшнее всего.

Теперь — десятое января — еду к ней.

Но сначала — Истра. Поменять машину.

ЦКАД. Поворот.