от двух до четырёх. У вас — четыре и два.

— Это в пределах нормы!

— Это на границе нормы. Это — риск.

— Какой риск?! Это холодильник, а не ядерный реактор!

Ирина Петровна смотрит на меня.

Холодно.

Как тот холодильник.

— Вы хотите оспорить результаты проверки?

— Я хочу понять, что происходит.

— Происходит проверка. По жалобе. Анонимной.

— Кто написал жалобу?

— Анонимную. Это значит — без имени.

— Я понимаю, что значит «анонимную». Но кто-то же её написал?

— Это не имеет значения. Жалоба — есть. Проверка — была. Нарушения — найдены.

Смотрю на неё.

Она — робот.

Московский робот в человеческом теле. Инструкции, правила, штрафы. Никаких эмоций. Никакого сочувствия. Просто — работа.

— Общая сумма штрафов, — говорит она, — двести семьдесят тысяч рублей.

— Двести семьдесят?!

— Плюс — предписание об устранении нарушений. Срок — две недели. Если не устраните — повторная проверка и возможное закрытие.

Закрытие.

Слово бьёт как пощёчина.

Двадцать лет — и закрытие.

— Ирина Петровна, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Давайте обсудим.

— Что обсуждать?

— Ситуацию.

— Ситуация ясна. Нарушения есть. Штрафы есть. Предписание есть.

— Но может быть... альтернатива?

Она смотрит на меня.

Долго.

Внимательно.

— Какая альтернатива?

— Ну... — я замолкаю. — Вы же понимаете.

— Нет. Не понимаю. Объясните.

Смотрю на неё.

Она — не понимает?

Или — делает вид?

В Москве никогда не знаешь.

— Ладно, — говорю. — Забудьте. Выпишите штрафы. Мы заплатим.

Она кивает. Выписывает. Уходит.

Трое роботов — вместе с ней.

Я остаюсь.

На кухне.

С Давидом.

С Лией.

С двумястами семьюдесятью тысячами рублей штрафов.

— Батоно, — говорит Давид. — Что теперь?

— Теперь — работаем. Устраняем нарушения. Платим штрафы.

— А Ашот?

— А что — Ашот?

— Он же это устроил.

— Наверное.

— И что — так и оставим?

Смотрю на Давида.

На его руки — которые могут и хлеб месить, и... другое.

— Оставим, — говорю. — Месть — не наш стиль.

— А какой наш стиль?

— Выжить. Работать. Быть лучше.

Давид качает головой.

— Вы слишком добрый, батоно.

— Может быть. Но так — правильно.

— Для кого?

— Для меня.

Он уходит.

Я остаюсь.

Лия подходит.

— Двести семьдесят тысяч, — говорит она.

— Да.

— У нас есть?

— Есть.

— На счету ресторана?

— На моём.

Она смотрит на меня.

— На твоём личном?

— Да.

— Откуда?

Молчу.

Потому что откуда — это отдельный вопрос. Откуда деньги у человека с четырьмя семьями? Оттуда — где считают копейки, экономят на всём, откладывают на чёрный день.

Чёрный день — наступил.

— Гоги, — говорит Лия. — Мы поговорим.

— Я знаю.

— Сегодня.

— Хорошо.

— Вечером.

— Хорошо.

— И ты мне всё расскажешь.

Молчу.

Потому что — не расскажу.

Ещё — не готов.

Ещё — не время.

Ещё — боюсь.

Белый медведь — где-то там, в Арктике, во сне — качает головой.

Разочарованно.

Терпеливо.

Но — разочарованно.

— Хорошо, — говорю я. — Вечером.

И ухожу.

В зал.

К гостям.

К работе.

К жизни, которая — продолжается.

Несмотря ни на что.

Несмотря на штрафы.

Несмотря на ложь.

Несмотря на — всё.

Москва.

Город роботов.

Где все — заняты.

Где все — важные.

Где все — одиноки.

Даже те, у кого четыре жены.

Особенно — те.

Глава 3. Карелия, или дорога домой туда, где можно перестать притворяться человеком

Десятое января.

М18. Трасса «Кола». Тысяча километров на север — к краю мира, к тишине, к женщине, которая никогда не спрашивает «когда вернёшься».

Но сначала — BMW. Потому что Тундра в Истре. Потому что я идиот, который не планирует ничего заранее. Потому что живу четырьмя жизнями и путаюсь, в какой машине в каком городе.

BMW летит по МКАД. Сто сорок. Сто шестьдесят. Москва позади — серая, бетонная, пропитанная выхлопными газами и чужими амбициями. Впереди — Подмосковье. Истра. Дом Марины. Где стоит Тундра. Чёрная, надёжная, с мотором, который не боится морозов.

Музыка выключена. Радио выключено. Только шум двигателя — ровный, гипнотический, как дыхание спящего зверя. Шуршание колёс по снегу — белому шуму вторит белый снег за окном. И мои мысли. Громкие. Навязчивые. Как гости, которых не звал, но которые всё равно пришли, уселись за стол и требуют внимания.

Всё прошло хорошо.

Эта фраза крутится в голове, как молитва. Как заклинание. Как попытка убедить себя, что я не полное чудовище. Что я могу дать счастье. Пусть по кусочкам. Пусть четвертинками. Но могу.

Всё прошло хорошо.

Более чем хорошо.

Идеально.

Тридцать первое декабря — Лия.

Индейка получилась божественной. Давид — не просто повар, он — алхимик, превращающий мёртвую птицу в нечто, достойное последнего ужина перед концом света. Двенадцать килограммов мяса, фаршированного яблоками, черносливом, орехами. Кожа — золотистая, хрустящая. Внутри — нежность, сок, аромат, который пропитал весь дом.

Стол ломился. Не метафора — буквально прогибался под тяжестью блюд, скрипел, как старик под ношей.

Сациви — курица в ореховом соусе. Белая, как первый снег. Нежная, как всё, что боишься сломать. Тающая на языке, оставляющая послевкусие детства, Тбилиси, бабушкиных рук, замешивающих тесто.

Пхали — три цвета на одном блюде. Зелёное из шпината. Красное из свёклы. Жёлтое из фасоли. Как светофор, только вкусный. Каждый шарик обвален в зёрнах граната — красные капли, как кровь, как жизнь, как всё, что течёт и пульсирует.

Лобио — фасоль с травами. Острая. Согревающая. С кинзой, с чесноком, с аджикой, которую Лия делает сама, по рецепту моей матери. Я не говорил ей, что рецепт мамин. Она узнала сама — когда мы были в Тбилиси, двадцать лет назад, на нашей свадьбе. Мама показала. Лия запомнила. С первого раза. Повторяет каждый год. Безупречно.

Бадриджани — рулетики из баклажанов, фаршированные ореховой пастой. Фиолетовые снаружи, кремовые внутри. С зеленью сверху — кинзой, укропом, петрушкой. Красиво. Как картина. Как всё, что Лия делает — безупречно.

Харчо в огромной супнице — той самой, фамильной, которая досталась ей от бабушки. Суп густой, тёмный, ароматный. Говядина тает. Рис разварен. Ткемали даёт кислинку. Чеснок — остроту. Хмели-сунели — ту самую грузинскую ноту, которую невозможно спутать ни с чем.

Хачапури по-аджарски — лодочки из теста. С яйцом в центре. С сыром вокруг. Горячие. Дымящиеся. Масло стекает по краям. Сыр тянется, как совесть у человека, который врёт двадцать лет, но всё ещё надеется, что простят.

Салаты.

Оливье — священное блюдо советского Нового года. Без него не бывает праздника. Как без ёлки. Как без курантов. Лия делает по рецепту своей бабушки: варёная колбаса, маринованные огурцы, горошек, картофель, яйца, майонез. Каждый ингредиент нарезан кубиками идеального размера. Миллиметр в миллиметр. Я смотрю,