который разучился ценить жизнь?

Сижу, пью кофе, смотрю на неё — и моделирую в голове разговор, который никогда не случится. Потому что если он случится — случится конец света. Локальный, семейный, с эпицентром на Патриарших прудах.

— Лия, нам надо поговорить. — О чём, Гоги? — О том, что у меня есть ещё три жены.

Пауза.

Длинная.

Очень длинная.

— Сколько? — Три. Ну, кроме тебя. Итого — четыре. — Четыре жены. — Да. — Ты — мусульманин? — Нет. — Мормон? — Нет. — Тогда кто ты, Гоги?! — Грузин. — Грузины не заводят четырёх жён! — Этот — завёл.

И дальше — хаос.

Лия хватает сковородку. Ту самую, чугунную, которой можно убить медведя. Того, который снился. И белого тоже.

— Гоги, я двадцать пять лет... — Знаю. — Двадцать пять лет я варила тебе харчо! — Вкусное харчо. — Двадцать пять лет я ждала тебя из командировок! — Спасибо. — Двадцать пять лет я думала, что ты — нормальный! — Я и есть нормальный. Просто — расширенная версия.

Сковородка летит.

Я уклоняюсь.

Сковородка попадает в стену.

В стене — дыра.

— Лия, успокойся... — Успокойся?! УСПОКОЙСЯ?!

Дальше — на грузинском. Таком грузинском, который я не слышал даже от своей бабушки. А бабушка — не стеснялась.

— Шени дэда... — начинает Лия. — Не надо маму трогать. Мама тут ни при чём. — Шени дэда, шени бэбиа, шени мтэли гвари... (Твою мать, твою бабушку, весь твой род...)

Полный набор.

Генеалогическое древо — в пыль.

— Лия... — Молчи! — Но я... — МОЛЧИ!

Молчу.

Потому что грузинская женщина в гневе — это стихийное бедствие. Ураган. Цунами. Извержение вулкана. Того, что на Камчатке. Который молчал, молчал — и вдруг.

— Кто они?! — кричит Лия. — Кто — они? — Жёны! Эти! Другие! — Ну... одна в Подмосковье... — ГДЕ?! — Под Истрой. — Под Истрой?! Это же два часа от нас! — Час сорок, если без пробок. — ЧТО?!

Сковородка снова в руке.

— Лия, положи сковородку. — Не положу! — Лия, это «Тефаль». Дорогая. — Мне плевать! — Антипригарное покрытие! — ПЛЕВАТЬ!

Сковородка летит снова.

Я снова уклоняюсь.

Сковородка попадает в окно.

Окна больше нет.

— Лия, ноябрь на улице... — И что?! — Холодно будет. — Тебе — будет! Потому что ты будешь ночевать на улице! ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ!

Представляю себе: я, на Патриарших прудах, с чемоданом. Бездомный. Бывший ресторатор. Бывший муж. Бывший человек.

— Лия, давай поговорим спокойно... — Спокойно?! СПОКОЙНО?! — Ну да. Как взрослые люди. — Взрослые люди не заводят четырёх жён! — Некоторые — заводят. — Некоторые — идиоты! — Согласен.

Пауза.

Она смотрит на меня.

— Ты соглашаешься? — С чем? — Что ты — идиот? — Да. — Хм.

Сковородка опускается. Немного.

— И давно ты это понял? — Недавно. — Насколько недавно? — Сегодня утром. — После двадцати пяти лет?! — Лучше поздно, чем никогда. — Хуже! Хуже, Гоги! Двадцать пять лет — это не «поздно»! Это — издевательство!

Сковородка снова поднимается.

— Лия... — Что — Лия?! Что ты можешь сказать?! Какие слова могут это исправить?! — Никакие. — Вот именно! — Но я могу попробовать. — Попробовать что?! — Объяснить. — Что тут объяснять?! У тебя четыре жены! Четыре! Это не математика, Гоги! Это — катастрофа!

— Но я люблю тебя.

Пауза.

Длинная.

Очень длинная.

— Что? — Люблю тебя. — И остальных трёх — тоже любишь?! — Ну... — ДА ИЛИ НЕТ?! — Да. Но по-разному! — По-разному?! КАК — ПО-РАЗНОМУ?! — Ну... тебя — как жену. Марину — как... подругу. Айно — как... не знаю, как магию. Этери — как...

Останавливаюсь.

Потому что понимаю — что бы я ни сказал, это будет неправильно.

— Как что, Гоги? КАК ЧТО?! — Как себя. — Что?! — Этери — это как я сам. До того, как стал тем, кем стал.

Пауза.

Лия опускает сковородку.

Смотрит на меня.

И в её глазах — что-то меняется. Не прощение — до прощения далеко. Но что-то другое.

Понимание?

— Значит, — говорит она медленно, — я — не та, которую ты любишь больше всех? — Ты — первая. — Первая — не значит главная. — Первая значит — первая. С тобой всё началось. — И с тобой — закончится? — Не знаю.

Она садится.

Сковородка — на столе.

Окно — разбито.

Ноябрь — заходит.

— Гоги, — говорит она тихо. — Ты понимаешь, что ты сделал? — Да. — Ты понимаешь, что это — конец? — Да. — Ты понимаешь, что я никогда тебя не прощу? — Да. — Тогда зачем ты рассказал? — Потому что больше не могу врать.

Пауза.

— Двадцать пять лет мог. А сейчас — не можешь? — Сейчас — не могу. — Почему? — Медведь сказал. — Какой медведь?! — Который снится. Белый. Молчаливый. — Гоги, ты сумасшедший? — Возможно. — Тебе к врачу надо. — Возможно. — К психиатру. — Возможно. — И к разводному адвокату. — Вот это — точно.

Она встаёт.

Идёт к двери.

Останавливается.

— Гоги. — Да? — Я тебя ненавижу. — Знаю. — Я тебя презираю. — Знаю. — Я хочу, чтобы ты умер. — Понимаю. — Но... — она замолкает. — Что? — Но харчо на плите. Не дай остыть.

Выходит.

Дверь хлопает.

Я сижу.

Один.

С разбитым окном.

С остывающим харчо.

С жизнью, которая — только что — закончилась.

Или — началась.

Смотрю на сковородку.

«Тефаль».

Выжила.

В отличие от меня.

Открываю глаза.

Реальность.

Лия — напротив. Смотрит на меня.

— Гоги, ты уснул. — Что? — За столом. С чашкой в руке. Уснул. — На сколько? — Минуты на три. — Три минуты?! — Ну да. Ты что-то бормотал. Про медведя. Про сковородку. Про Истру.

Холодный пот.

— Что именно про Истру? — Не поняла. Что-то вроде «час сорок без пробок».

О господи.

— Это... это просто сон. — Странный сон. — Очень. — Тебе надо отдохнуть. — Да. Наверное. — И к врачу сходить. — Может быть. — Ты последнее время — сам не свой. — Знаю.

Она смотрит на меня.

Внимательно.

И я думаю: она знает. Не всё — но что-то. Чувствует. Двадцать пять лет вместе — это не просто время. Это — радар. Который ловит сигналы, которые я даже не отправляю.

— Гоги, — говорит она. — Если тебе нужно что-то сказать — скажи.

Молчу.

Потому что — не могу.

Ещё — не могу.

— Нет, — говорю. — Всё хорошо. Просто устал. — Отдохни. — Отдохну. — И поешь. Харчо на плите.

Харчо.

То самое.

Из сна.

Смотрю на неё.

На женщину, с которой прожил двадцать пять лет.

На женщину, которую люблю — по-своему, по-первому, по-настоящему.

На женщину, которую предаю — каждый день, каждый час, каждым вдохом.

— Спасибо, — говорю.

— За что?

— За харчо.

Она улыбается.

И уходит.

А я остаюсь.

С кофе.

С харчо.

С жизнью, которая — пока — не закончилась.

Но скоро — может.

Если медведь — белый, молчаливый — окажется прав.

Если я наконец — выберу.

Если — решусь.

Телефон вибрирует.

Красный.

Этери.

«Гиоргико, сын нарисовал тебя. С медведем. Говорит —