Я понимаю всё. Но говорить с тобой — ниже моего достоинства».

— Понял, — говорю. — Извини.

Идём дальше.

Через час — или минуту, во сне время работает странно — появляется что-то на горизонте. Чёрная точка на белом. Потом — больше. Потом — ещё.

Деревня.

Эскимосская, судя по всему. Или чукотская. Или какая-то ещё — я не специалист по арктическим народам. Маленькие домики, покрытые шкурами. Собаки — хаски или маламуты, тоже не разбираюсь. Люди — в мехах, с лицами, выдубленными морозом.

Медведь останавливается. Смотрит на меня. Кивает на деревню — мол, иди туда.

— А ты?

Молчит. Разворачивается. Уходит.

— Эй! — кричу вслед. — Ты куда?!

Не оборачивается. Исчезает в белизне — как привидение, как мираж, как совесть после третьего стакана.

Отлично.

Стою один. Посреди Арктики. В городских ботинках. С нулевым знанием местных обычаев.

Нормальный сон.

Вполне.

Иду к деревне.

Первая собака, которая меня видит, — лает так, будто я лично съел её щенков. Вторая — присоединяется. Третья — тоже. Через минуту на меня гавкает целая стая, и я чувствую себя как на совещании в налоговой.

— Тихо! — говорю. — Свои!

Не верят.

Продолжают гавкать.

Из ближайшего домика выходит человек — старик, маленький, сморщенный, с лицом, похожим на печёное яблоко.

— Чё орёшь? — спрашивает он на чистом русском. С матерком. Без акцента.

— Я... не ору. Собаки орут.

— На тебя орут. Значит — ты виноват. Чужой?

— Чужой.

— Откуда?

— Из Москвы.

Он сплёвывает.

— Московский, значит. Понятно. Заходи. Чай пить будем.

— А собаки?

— А что собаки? Не жрут, и ладно. Заходи.

Захожу.

Внутри — тепло, тесно, пахнет рыбой и дымом. Печка — буржуйка, раскалённая докрасна. На стенах — шкуры, какие-то орудия, фотография Путина (зачем?!) и календарь с голой женщиной за 2007 год.

— Садись, — говорит старик. — Меня Иваныч зовут. Просто Иваныч.

— Георгий.

— Грузин?

— Да.

— В Арктике? Как тебя сюда занесло?

— Медведь привёл.

— Белый?

— Да.

Иваныч кивает, как будто это — нормально. Как будто белые медведи каждый день приводят грузинов в арктические деревни.

— Понятно, — говорит он. — Значит, избранный.

— Кем избранный?

— Духами. Медведь белый — он не просто медведь. Он — проводник. Приводит тех, кому надо что-то понять.

— И что мне надо понять?

— А я откуда знаю? Я — просто старик. Чай наливаю.

Наливает.

Чай — чёрный, крепкий, с привкусом чего-то... рыбного?

— Это что? — спрашиваю.

— Чай.

— С чем?

— С нерпой.

— С чем?!

— С нерпой. Жир нерпячий добавляю. Для сытости.

Смотрю в чашку. Там плавает что-то... маслянистое.

— Пей, — говорит Иваныч. — Не отравишься. Наверное.

— Наверное?!

— Ну, я же живой. Семьдесят три года пью. Пока — живой.

Пью.

Вкус... специфический. Как будто рыба и чай решили пожениться, но священник был пьян, и церемония пошла не по плану.

— Нормально? — спрашивает Иваныч.

— Интересно.

— «Интересно» — это московское слово для «ужасно, но я слишком вежливый».

— Точно.

Он хохочет — беззубым ртом, всем телом.

— Люблю москвичей, — говорит. — Смешные вы. Приезжаете, морщитесь, а потом — втягиваетесь. Один тут был, три года назад. Журналист. Приехал на неделю, остался на полгода.

— Почему?

— Влюбился.

— В кого?

— В нерпу.

— Что?!

— Шучу. В Маньку влюбился. Дочку мою. Женился. Увёз в Москву. Теперь она там страдает — говорит, шумно, грязно, нерпы нету.

— А журналист?

— А что журналист? Доволен. Манька готовит хорошо. Убирает хорошо. Любит хорошо. Что ещё мужику надо?

— Много чего.

— Это москвичам много чего. А нормальным людям — три вещи: еда, тепло, любовь. Остальное — выдумки.

— Просто всё у вас.

— Просто. Потому что — настоящее. У вас там, в Москве, — всё сложное. Машины дорогие, рестораны дорогие, женщины дорогие. А счастья — нету.

— Откуда вы знаете?

— По глазам вижу. У тебя — глаза несчастного человека. Богатого, сытого, одетого — но несчастного.

— Я не несчастный.

— Тогда зачем медведь тебя привёл?

Молчу.

Потому что — нечего сказать.

Дверь открывается.

Заходит женщина — молодая, лет тридцати, в меховой куртке и с румянцем на щеках.

— Дед, ты опять москвича поймал?

— Сам пришёл. Медведь привёл.

— Белый?

— А какой ещё?

Она смотрит на меня. Оценивающе.

— Красивый, — говорит. — Для москвича.

— Спасибо.

— Не за что. Женат?

— Да.

— Сколько раз?

— В смысле?

— В прямом. Сколько жён?

Пауза.

— Четыре, — говорю.

Она не моргает. Не удивляется. Кивает.

— Нормально. У деда было шесть.

— Шесть?!

Иваныч пожимает плечами:

— Другое время было. Женщин мало, мужчин много. Делились.

— Как — делились?!

— Ну, как... По очереди. Понедельник — у одной. Вторник — у другой. Среда — отдых.

— И все знали?

— Конечно. Тут все всё знают. Деревня маленькая.

— И не ревновали?

— Зачем? Ревность — это когда мало. Когда много — какая ревность? Радуйся, что хоть кто-то приходит.

Логика. Арктическая. Не поспоришь.

— А у тебя как? — спрашивает женщина. — Все знают?

— Нет.

— Не знают?

— Нет.

— То есть ты врёшь?

— Не то чтобы вру...

— Врёшь, — говорит она уверенно. — Москвичи все врут. Привычка такая. Как дышать.

— Я грузин.

— Ещё хуже. Грузины врут красиво. С душой. Поёшь?

— Что?

— Поёшь, спрашиваю? Все грузины поют.

— Немного.

— Спой.

— Что?

— Что-нибудь. Грузинское. Хочу послушать.

Смотрю на неё. Потом — на Иваныча. Оба ждут.

— Сейчас?

— А когда? Завтра тебя медведь заберёт. Пой, пока можешь.

— Куда заберёт?

— Дальше. Куда надо. Он знает.

Встаю.

Откашливаюсь.

Пою.

«Сулико» — песню, которую пел ещё дед, и отец, и я сам — на свадьбах, на похоронах, на всех событиях, которые требовали чего-то большего, чем слова.

Мой голос — не великий. Не оперный. Обычный голос обычного грузина, который научился петь раньше, чем говорить.

Но здесь, в этой избушке, посреди Арктики, во сне — он звучит... иначе. Чище. Настоящее.

Иваныч слушает — закрыв глаза, покачивая головой.

Женщина слушает — открыв рот.

Собаки за стеной — замолкают.

Даже ветер — стихает.

Заканчиваю.

Тишина.

— Хорошо, — говорит Иваныч наконец. — Очень хорошо. Душевно.

— Спасибо.

— Теперь — спи. Завтра — дорога.

— Какая дорога?

— Увидишь.

Ложусь на шкуры у печки.

Засыпаю — во сне.

Сон во сне.

Рекурсия. Матрёшка. Безумие.

Просыпаюсь — всё ещё во сне — от того, что кто-то тычет меня в бок.

Открываю глаза.

Медведь.

Белый.

Стоит надо мной и тычет носом.

— Уже? — спрашиваю.

Молчит. Разворачивается. Идёт к выходу.

Встаю. Иду за ним.

Иваныч и женщина спят — или делают вид.

Выхожу наружу.

Арктика.

Но — другая.

Северное сияние — огромное, зелёное, пляшет по небу, как пьяный шаман. Звёзды — яркие, крупные, близкие. Снег — голубой в свете луны.

Красиво.

Так красиво, что — больно.

Медведь идёт. Я — за ним.

Через снег, через лёд, через ночь,