class="p1">— Придерутся обязательно. Вопрос — к чему. И сколько будет стоить.

— Взятка?

— Переговоры. Так красивее звучит.

— Понял, батоно. Сделаю.

— Молодец. Увидимся через сорок минут.

Кладу трубку.

Телефон звонит.

Лия.

— Гоги!

— Да, Лия.

— Где ты?!

— На Ленинградке. Еду к вам.

— Наконец-то! Тут такое творится!

— Знаю. Давид сказал.

— Давид сказал не всё. Эти... эти люди из СЭС... они вели себя так, будто мы — притон, а не ресторан! Смотрели свысока, тыкали пальцами, задавали вопросы!

— Какие вопросы?

— Где владелец, почему отсутствует, часто ли отсутствует, кто принимает решения!

— И что ты ответила?

— Что владелец — в деловой поездке. Что отсутствует редко. Что решения принимаю я.

— Молодец.

Пауза.

— Что?

— Молодец, говорю. Ты — молодец.

— Гоги, ты... ты в порядке?

— В полном.

— Ты мне комплимент сделал.

— И что?

— Ты никогда не делаешь комплименты. За двадцать пять лет — три раза. На свадьбе, когда родился Тенгиз, и когда я выиграла суд с арендодателем.

— Значит, это четвёртый.

— Гоги, ты меня пугаешь.

— Почему?

— Потому что когда мужчина вдруг начинает говорить комплименты — это или измена, или инфаркт, или он что-то натворил и готовится к расплате.

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Тогда что?

— Просто... — думаю секунду. — Просто понял кое-что.

— Что понял?

— Что ты — молодец. И что я это редко говорю. И что надо бы чаще.

Пауза. Долгая. Я слышу, как она дышит в трубку. Как думает. Как решает — верить или нет.

— Ладно, — говорит наконец. — Приезжай. Поговорим.

— Поговорим.

— И привези что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Цветы. Вино. Что-нибудь, что привозят мужья жёнам, когда хотят загладить вину.

— Какую вину?

— Какую-нибудь. У тебя всегда есть какая-нибудь.

Не спорю.

Потому что — правда.

— Буду через тридцать минут.

— Жду.

Кладёт трубку.

Еду дальше.

Москва впускает меня — неохотно, как всегда. Пробки, светофоры, машины. Девять миллионов человек, которые едут куда-то. К кому-то. К чему-то.

Я — к Лие.

К ресторану.

К жизни, которая ждёт.

Одной из четырёх.

Останавливаюсь у цветочного магазина. Покупаю розы — белые, двадцать одну штуку. Продавщица смотрит одобрительно.

— Жене?

— Жене.

— Молодец. Редко мужики заезжают. Всё больше — на праздники, на годовщины. А так, просто — редко.

— Просто — нужнее.

— Это вы правильно понимаете.

Еду дальше.

С розами на пассажирском сиденье.

С сулугуни в багажнике.

С четырьмя телефонами в карманах.

С жизнью, которая — не знаю какая.

Но — моя.

Пока — моя.

Патриаршие пруды появляются через двадцать минут.

Ресторан «Тбилиси» — вывеска горит, окна светятся, внутри — жизнь, движение, люди.

Мой ресторан.

Мой мир.

Один из четырёх.

Паркуюсь. Беру розы. Беру сулугуни.

Захожу.

И Лия — стоит у барной стойки, смотрит на меня, и в её глазах — вопрос, который я боюсь услышать.

Но — пока — молчит.

И я — молчу.

И розы — между нами — как белый флаг.

Или — как начало чего-то, что давно пора было начать.

Сон приходит мгновенно.

Как приговор. Как откровение. Как нож, который ты ждал всю жизнь, и вот — он.

Тот же лес.

Но — другой.

Зимний. Первый снег — тонкий, как совесть дипломата, лежит на ветвях, на земле, на поваленных стволах. Берёзы — белое на белом, как будто мир решил начать с чистого листа, но забыл стереть старые записи. Ёлки — тёмные, молчаливые, как свидетели на суде, которые знают всё, но говорить не будут.

И медведь.

Сидит у костра.

Да, костёр. В лесу. Медведь сидит у костра, как какой-нибудь сталкер, и помешивает угли палкой. На нём — очки. Круглые, профессорские, как у Чехова на фотографиях. Или у Джона Леннона. Или у психотерапевта, к которому я так и не сходил, потому что не верю в психотерапевтов, хотя, видимо, пора начать.

— Садись, — говорит он, не поднимая головы. — Чай будешь?

— У тебя есть чай?

— У меня много чего есть. Сны — территория неограниченных возможностей. Не то что ваша жалкая реальность.

Сажусь на бревно напротив. Бревно холодное, влажное. Снежинки падают на плечи — медленно, торжественно, как будто каждая несёт в себе послание.

— Ты изменился, — говорю.

— Ты тоже. — Он поднимает голову, смотрит на меня поверх очков. — Не снаружи. Внутри. Что-то сдвинулось.

— Что?

— Не знаю. Ты скажи. Это твой сон.

— Я думал, это твоя территория.

— Территория — моя. Содержание — твоё. Я просто... модератор. Проводник. Как Вергилий у Данте, только с мехом и без рифмы.

Он наливает чай — из закопчённого чайника в глиняную кружку. Пар поднимается, пахнет травами, мёдом, чем-то далёким и забытым.

— Пей, — говорит. — Согреешься.

Пью. Горячо. Вкусно. Настоящее — насколько что-то может быть настоящим во сне.

— Я сегодня сделал кое-что, — говорю.

— Знаю. Подарил жене розы.

— Откуда...

— Я же сказал — это твой сон. Я вижу то, что ты видишь. Знаю то, что ты знаешь. Только — честнее. Потому что сны не умеют врать.

— И что ты думаешь?

— О чём?

— О розах. О комплиментах. О том, что я пытаюсь...

— Что ты пытаешься?

Молчу.

Потому что сам не знаю.

Что я пытаюсь? Загладить вину? Подготовить почву? Начать что-то новое? Закончить что-то старое?

— Вот, — говорит медведь. — Вот это и есть проблема. Ты не знаешь, чего хочешь. Двадцать лет не знаешь. Даришь розы — не знаешь зачем. Говоришь комплименты — не знаешь зачем. Живёшь четырьмя жизнями — не знаешь зачем.

— Я знаю зачем.

— Да? Тогда скажи.

— Потому что... потому что люблю.

— Всех четырёх?

— Да.

— Одинаково?

— По-разному.

— И это — любовь?

Молчу.

Костёр потрескивает. Снежинки тают, не долетая до огня.

— Расскажи мне про любовь, — говорит медведь. — Свою версию. Что ты понимаешь под этим словом.

— Любовь — это... — начинаю и останавливаюсь. — Это когда тебе хорошо с человеком. Когда скучаешь. Когда думаешь о нём. Когда хочешь быть рядом.

— И ты чувствуешь это ко всем четырём?

— Да.

— Одновременно?

— По очереди.

— По очереди, — повторяет он. — Интересно. Как завтрак, обед, ужин. Расписание любви. График чувств.

— Это не так.

— Нет?

— Нет. Я не планирую. Не расписываю. Просто... так получилось.

— Ничего не получается само, — говорит он жёстко. — Всё — выбор. Даже когда кажется, что выбора не было — это тоже выбор. Выбор не выбирать.

Поднимается. Огромный, тяжёлый. Очки на носу — нелепо и величественно одновременно.

— Пойдём, — говорит. — Покажу кое-что.

— Куда?

— В глубину. Туда, где ты боишься смотреть.

Идём.

Лес меняется с каждым шагом. Деревья — выше, темнее. Снег — глубже. Тропинка исчезает, и мы идём по целине, проваливаясь по колено.

— Ты когда-нибудь думал, — говорит медведь, не оборачиваясь, —