тебя четыре жены.

— Кто сказал?

— Никто не говорил. Я просто знаю. Я — твой отец. Я знаю всё, что ты делаешь. Даже когда меня нет.

— И что ты думаешь?

Он откладывает газету. Смотрит на меня — долго, внимательно.

— Думаю, что ты — дурак, — говорит наконец. — Как и все мужчины. Как и я был дураком.

— Ты? Ты никогда...

— Никогда? — он усмехается. — Гиоргико, я был мужчиной. Грузином. Живым. Конечно, я... ошибался. Но я никогда не заводил четырёх жён. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что одной — хватало. — Он кивает на маму, которая садится рядом. — Она давала мне всё. Стабильность, лёгкость, тайну, себя. Всё — в одном человеке. Потому что любовь — это не супермаркет, где берёшь с разных полок. Любовь — это один человек, в котором находишь всё.

— А если не находишь?

— Тогда ищешь не там. Или — не умеешь искать. Или — боишься найти.

— Я не боюсь.

— Боишься, — говорит мама мягко. — С детства боишься. Помнишь, как ты плакал, когда мы отвезли тебя к бабушке на лето?

— Мне было шесть.

— Тебе было шесть. Ты плакал три дня. Потому что боялся, что мы не вернёмся. Что бросим тебя. Что выберем — не тебя.

— Это не...

— Это — то. — Папа перебивает. — Ты боишься выбора, потому что боишься быть выбранным. Или — не выбранным. Поэтому ты сам никого не выбираешь. Держишь всех. На всякий случай. Чтобы, если одна уйдёт — остались другие.

Молчу.

Потому что — правда.

Потому что они — правы.

— Но это не работает, — говорит мама. — Чем больше держишь — тем меньше имеешь. Чем больше боишься потерять — тем больше теряешь. Закон жизни.

— Тогда что мне делать?

Они переглядываются — мама и папа. Как переглядывались всегда, когда я задавал вопросы, на которые не хотели отвечать.

— Выбрать, — говорит папа.

— Кого?

— Не кого — что. Выбрать — быть собой. Настоящим. Одним. А когда выберешь себя — выберется и человек. Тот, с кем ты можешь быть этим собой.

— А остальные?

— Остальные — переживут. Люди сильнее, чем ты думаешь. Особенно женщины. Мы их недооцениваем — всю жизнь. Думаем, что защищаем — а на самом деле прячемся за их юбками.

Мама усмехается.

— Твой отец был мудрым человеком, — говорит она. — Иногда. Когда не забывал об этом.

— Я помню, — говорю.

— Тогда — помни дальше. И — выбирай. Пока не поздно.

— А если уже поздно?

— Никогда не поздно, — говорит папа. — Пока ты жив — не поздно. Поздно — это когда умрёшь. И даже тогда — кто знает?

Он берёт газету. Снова начинает читать.

Мама встаёт, убирает чай.

Я сижу.

И понимаю, что это — прощание.

— Мама, — говорю.

— Да?

— Я скучаю.

— Знаю. И мы скучаем. Но — это жизнь. Живые — в одном мире. Мёртвые — в другом. Иногда встречаемся — во снах. Этого достаточно.

— Недостаточно.

— Достаточно. Потому что это — всё, что есть. И надо ценить то, что есть, а не оплакивать то, чего нет.

Она подходит. Целует в лоб. Её губы — тёплые, живые.

— Просыпайся, — говорит. — Утро. Новый день. Новые решения.

— Я не готов.

— Никто не готов. Но все — справляются. И ты — справишься.

Мир начинает таять — как снег, как лёд, как всё временное.

Дом растворяется.

Родители растворяются.

Тбилиси — растворяется.

И я...

Не просыпаюсь.

Сон продолжается.

Теперь я — на Камчатке.

Тот же берег. Тот же гейзер. Тот же медведь — только без очков, без костра, без чая.

Дикий. Настоящий. Такой, каким я видел его наяву.

Стоит на четырёх лапах. Смотрит.

— Ну? — спрашиваю. — Что теперь?

Молчит.

Не разговаривает — не потому что не хочет, а потому что не нужно. Всё уже сказано. Родителями. Озером. Льдом.

Он просто — смотрит.

И я понимаю: это финал. Этого сна. Этой ночи. Этой главы.

— Спасибо, — говорю.

За что — не знаю.

Может, за правду.

Может, за жёсткость.

Может, за то, что заставил смотреть — туда, куда я боялся.

Медведь фыркает. Поворачивается. Уходит — в лес, в туман, в ту часть мира, куда людям дорога закрыта.

И я остаюсь.

Один.

На берегу.

Под небом, которое светлеет — как будто там, наверху, кто-то решил дать мне ещё один день.

Ещё один шанс.

Ещё одну возможность — выбрать.

Просыпаюсь.

По-настоящему.

Часы на стене — семь утра. Москва за окном — серая, просыпающаяся. Лия спит рядом — тихо, спокойно, отвернувшись к стене.

Белые розы в вазе на столе.

Двадцать одна штука.

Как двадцать один год, который мы могли бы прожить иначе.

Встаю.

Тихо.

Иду на кухню.

Варю кофе.

И думаю.

О льде, который тает.

О выборе, который ждёт.

О людях, которых люблю — и которых теряю, именно потому, что люблю.

Телефон на столе.

Красный.

Этери.

Беру в руки.

Смотрю.

Не звоню.

Ещё — не сейчас.

Но — скоро.

Скоро — всё изменится.

Или — не изменится ничего.

И это тоже — выбор.

Самый страшный из всех.

Засыпаю снова.

Потому что кофе — не помог. Потому что семь утра — это не время для людей, которые легли в три. Потому что организм пятидесятидвухлетнего мужчины — не болид Формулы-1, а скорее — старый трактор, который заводится через раз и требует прогрева.

Сон приходит мгновенно.

И он — другой.

Белый.

Весь — белый.

Снег. Лёд. Небо — белое, как чистый лист. Горизонт — белый, сливается с землёй. Я стою посреди этой белизны и не понимаю, где верх, где низ, где я, и зачем.

И медведь.

Белый.

Полярный.

Огромный — больше того, камчатского. Раза в полтора. Сидит на льдине и смотрит на меня.

Молча.

Абсолютно молча.

— Привет, — говорю.

Молчит.

— Ты... как тот, другой? Который разговаривает?

Молчит.

— Психотерапевт?

Молчит.

— Философ?

Молчит.

— Просто медведь?

Молчит. Но как-то — выразительно. Как будто его молчание говорит: «Наконец-то дошло, гений».

— Ладно, — говорю. — Молчаливый тип. Понял. Уважаю.

Он встаёт. Идёт куда-то. Оборачивается, смотрит на меня — мол, ты идёшь или как?

Иду.

А что делать? Стоять посреди белой пустоты и ждать, пока замёрзну? В своём собственном сне?

Идём.

Долго.

По снегу, который скрипит под ногами — вернее, под его лапами и моими ботинками. Городскими ботинками, которые совершенно не годятся для Арктики. Но это сон, так что — плевать.

— Куда мы идём? — спрашиваю.

Молчит.

— Далеко ещё?

Молчит.

— Ты вообще понимаешь русский?

Оборачивается. Смотрит на меня с выражением, которое даже без слов читается как: «Я — полярный медведь.