которая не заканчивается.

Через час — или год — выходим к воде.

Океан.

Чёрный, спокойный, бесконечный. Льдины плавают на поверхности — белые острова в чёрном море.

На одной из льдин — кресло.

Офисное. Кожаное. С колёсиками.

Посреди Арктики.

На льдине.

— Это что? — спрашиваю.

Медведь молчит. Смотрит на кресло. Потом — на меня. Потом — снова на кресло.

— Ты хочешь, чтобы я сел?

Молчит. Но как-то — утвердительно.

Перепрыгиваю на льдину. Сажусь в кресло.

Удобно. Кожа — тёплая, несмотря на мороз. Колёсики — заблокированы.

— И что теперь?

Медведь разворачивается. Уходит.

— Эй! — кричу. — Ты куда?!

Не оборачивается.

Исчезает.

Сижу.

На льдине.

В кресле.

Посреди Северного Ледовитого океана.

Один.

— Отлично, — говорю вслух. — Просто отлично. Лучший сон в моей жизни.

Льдина начинает двигаться.

Медленно, плавно — куда-то. Куда — непонятно. Зачем — тоже.

Проплываю мимо других льдин.

На одной — пингвин.

— Пингвины не живут в Арктике, — говорю ему.

Пингвин смотрит на меня с выражением глубокого презрения. Как будто я — идиот, который не понимает очевидного.

— Это сон, — объясняю. — Логика не работает.

Пингвин кивает. Как будто соглашается.

Проплываю дальше.

На следующей льдине — холодильник.

Открытый.

Внутри — сулугуни.

Тридцать килограммов сулугуни, которые я вёз из Рязани.

— Как?! — кричу.

Холодильник молчит. Холодильники не разговаривают. Даже во сне.

Проплываю мимо.

На следующей льдине — Вахтанг.

В гавайской рубашке и шортах. С коктейлем в руке.

— Дзмао! — машет он. — Как водичка?

— Холодная!

— А ты плавать не пробовал?

— Я в кресле!

— Вижу. Удобное?

— Очень!

— Тогда — наслаждайся!

Его льдина уплывает в противоположную сторону. Он машет. Я машу в ответ.

Нормально.

Вполне нормальный сон.

На следующей льдине — моя мама.

Стоит у плиты. Готовит харчо.

— Мама?!

— Гиоргико! Голодный?

— Немного!

— Сейчас налью!

— Как?!

Она берёт тарелку, наливает харчо, протягивает мне — через три метра воды между льдинами.

Рука растягивается. Как в мультфильме. Тарелка оказывается у меня.

— Ешь, — говорит мама. — Худой какой.

Ем.

Харчо — горячее, настоящее, мамино.

Во сне.

На льдине.

В офисном кресле.

Нормально.

Проплываю дальше.

На следующей льдине — четыре женщины.

Лия. Марина. Айно. Этери.

Все вместе.

Стоят в ряд. Смотрят на меня.

Молча.

— Привет, — говорю.

Молчат.

— Это... это сон, — объясняю. — Вы не по-настоящему.

Молчат.

— Скажите что-нибудь!

Лия открывает рот. И говорит — голосом Михалыча:

— Рыба клюёт на рассвете.

— Что?!

Марина открывает рот. И говорит — голосом Давида:

— Баклажаны режь тоньше!

Айно открывает рот. И говорит — голосом Зорьки-гуся:

— Ш-ш-ш-ш-ш!

Этери открывает рот. И молчит.

Просто смотрит.

И в её глазах — всё.

Льдина проплывает мимо. Они исчезают в тумане.

— Подождите! — кричу. — Этери! Подожди!

Но льдина — не слушает. Плывёт дальше. Куда надо.

Проплываю ещё час.

Или день.

Или год.

Время во сне — как сулугуни: тянется в разные стороны.

На следующей льдине — телевизор.

Работает.

Показывает — меня.

Я сижу в студии ток-шоу. Рядом — ведущий, похожий на Малахова, но с рогами.

— Итак, — говорит он-я на экране, — у нас в студии мужчина, который имеет четырёх жён. Давайте послушаем его историю!

— Нет, — говорю я-настоящий. — Не надо.

— Расскажите, как вы познакомились с первой женой!

— Не хочу!

— А со второй?

— Выключи!

— А с третьей?

— Выключи, я сказал!

Телевизор взрывается.

Молча.

Без звука.

Просто — исчезает.

Как и всё в этом сне.

Плыву дальше.

На следующей льдине — белый медведь.

Снова.

Сидит. Смотрит.

Молчит.

— Опять ты, — говорю.

Молчит.

— Что тебе надо?

Молчит. Но показывает лапой — туда, вперёд.

Смотрю.

Впереди — земля.

Берег.

Город.

Тбилиси.

Мой город.

Мой дом.

Мой... начало.

Льдина подплывает к берегу.

Кресло — исчезает.

Я стою на набережной Мтквари, и река — синяя, быстрая — течёт подо мной.

Медведь — рядом.

Всё ещё белый.

Всё ещё молчаливый.

Но — рядом.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спрашиваю.

Молчит. Смотрит на реку.

— Это — ответ?

Молчит.

— Река?

Молчит.

— Тбилиси?

Молчит.

— Я?

Кивает.

Едва заметно — но кивает.

— Я — ответ?

Смотрит на меня. В его глазах — что-то. Не мудрость — мудрость была у того, камчатского. Не ирония — ирония была у родителей. Что-то другое.

Терпение.

Бесконечное, арктическое терпение.

Терпение существа, которое ждёт — пока ты сам поймёшь.

— Я должен вернуться, — говорю. — Сюда. Домой.

Кивает.

— И выбрать.

Кивает.

— Одну жизнь. Одну женщину. Одного себя.

Кивает.

— Но это страшно.

Молчит.

— Это очень страшно.

Молчит.

— Я могу потерять всё.

Он делает шаг ко мне. Поднимает лапу. Кладёт мне на плечо.

Тяжёлая. Мохнатая. Тёплая — несмотря на то, что он полярный, несмотря на лёд, несмотря на снег.

Тёплая.

Как рука друга.

Как рука отца.

Как рука того, кто верит в тебя — даже если ты сам не веришь.

— Спасибо, — говорю.

Молчит.

Но в его молчании — всё.

Понимание.

Прощение.

Надежда.

Он разворачивается. Идёт обратно — к воде, ко льдам, к Арктике, которая ждёт.

Оборачивается.

Смотрит на меня — в последний раз.

И я клянусь — клянусь! — он улыбается.

Медведи не улыбаются.

Но этот — улыбается.

А потом — исчезает.

Как снег.

Как лёд.

Как всё временное.

И я остаюсь.

В Тбилиси.

Дома.

Один.

Просыпаюсь.

По-настоящему.

Часы — восемь утра.

Лия — уже встала, гремит посудой на кухне.

Москва за окном — серая, обычная.

Но внутри — что-то изменилось.

Что-то — сдвинулось.

Что-то — решило.

Встаю.

Иду на кухню.

Лия оборачивается.

— Проснулся? Кофе?

— Да.

— Как спал?

— Странно.

— Снилось что-то?

— Медведь.

— Опять?

— Другой. Белый. Молчаливый.

Она смотрит на меня. Долго.

— И что он сказал?

— Ничего. Он молчал.

— И ты понял?

— Да.

— Что понял?

Молчу.

Пью кофе.

Смотрю в окно — на серую Москву, которая не моя.

На город, в котором я прожил двадцать пять лет и так и не стал своим.

— Лия, — говорю.

— Да?

— Нам надо поговорить.

Она замирает. Чашка в её руке — останавливается на полпути ко рту.

— Сейчас?

— Сейчас.

— О чём?

— Обо всём.

Она ставит чашку. Садится напротив. Смотрит на меня — глазами, которые видели всё. Которые знают больше, чем говорят. Которые ждали этого разговора — может быть — двадцать пять лет.

— Говори, — говорит она.

И я — говорю.

Впервые за двадцать лет — говорю правду.

Всю правду.

Без «потом».

Без «скоро».

Без «может быть».

Просто — правду.

И белый медведь — где-то там, в Арктике, во сне, в той части меня, которая ещё умеет верить — молчаливо кивает.

Одобряет.

Наконец-то.

Нет, конечно, я ничего Лие не сказал.

Что я — самоубийца? Камикадзе? Грузин,