честное в моей жизни — исчезают, стоит отвернуться.

Дорога на Калязин — сто двадцать километров по тверским просёлкам.

Тундра ползёт — сорок километров в час, больше нельзя. Ямы, колдобины, выбоины. Асфальт здесь — понятие философское. Вроде есть, а вроде — нет.

Деревни мелькают за окном.

Кузнецово. Три дома, два — заброшенных.

Михайловка. Церковь без купола, магазин с вывеской «Продукты», бабушка на лавочке.

Новое. Ничего нового — те же дома, та же церковь, та же бабушка. Или другая. Здесь все бабушки похожи.

Россия.

Настоящая.

Та, про которую не снимают сериалы и не пишут в глянцевых журналах. Та, которая просто — есть. Живёт, дышит, умирает — тихо, незаметно, без лайков и репостов.

Телефон молчит.

Все четыре — молчат. Зона покрытия здесь — как демократия в России: теоретически существует, практически — не работает.

И это — хорошо.

Два часа тишины.

Два часа — только я, дорога и Тундра, которая рычит на каждой яме.

Калязин появляется внезапно.

Маленький город на Волге. Известен одним — колокольней, которая торчит из воды посреди Угличского водохранилища. Когда строили водохранилище — затопили старый город. Колокольня осталась. Как памятник. Как напоминание. Как торчащий из воды средний палец истории.

Останавливаюсь на берегу.

Выхожу.

Колокольня — белая, одинокая, красивая. Стоит в воде, как будто так и надо. Как будто всегда так было.

Вокруг — туристы с фотоаппаратами. Человек десять, может больше. Снимают, селфятся, обсуждают.

— Красиво, да? — спрашивает женщина рядом. Лет сорок, рыжая, с фотоаппаратом на шее.

— Красиво.

— Грустно только.

— Почему?

— Ну как — почему? Целый город утопили. Ради водохранилища. Людей выселили, дома снесли, кладбища перенесли. А колокольню оставили. Чтобы помнили.

— О чём помнили?

— О том, что было. И о том, что можем повторить.

Смотрю на колокольню.

Думаю: вот и я так. Затопил свою жизнь. Построил водохранилище из лжи. А колокольня — торчит. Напоминает.

— Вы откуда? — спрашивает женщина.

— Из Москвы.

— Далеко заехали.

— Крюк делаю.

— Куда?

— К себе.

Она смотрит странно. Потом улыбается:

— Удачи.

— Спасибо.

Возвращаюсь в Тундру.

Еду дальше.

Калязин — Сергиев Посад. Сто тридцать километров. Дорога — лучше, почти асфальт. Тундра разгоняется до семидесяти. Почти скорость.

За окном — поля, леса, редкие деревни. Небо — серое, низкое, как потолок в хрущёвке. Ноябрь — некрасивый месяц. Честный, но некрасивый.

Телефон оживает где-то под Угличем.

Сеть ловит. Сообщения сыплются — одно за другим, как капли в ведро.

Чёрный. Лия. Пять сообщений: «Где ты?» «Почему не отвечаешь?» «Гоги, я волнуюсь!» «Перезвони!» «!!!»

Три восклицательных знака. Высшая степень тревоги в алфавите Лии.

Синий. Марина. Два сообщения: «Гоша, ты как?» «Жду к обеду. Целую».

Зелёный. Айно. Одно сообщение: «Медведь был?»

Откуда она... ладно. Ведьма. Не спрашиваю.

Красный. Этери. Три сообщения: «Гиоргико, сын скучает». «Когда прилетишь?» «Мама спрашивает».

Мама спрашивает. Тёща. Которая видит меня насквозь. Которая однажды сказала: «Зять, ты хороший человек, но несчастный. Почему — не скажу. Сам знаешь».

Знаю.

Отвечаю всем. По очереди.

Лие: «Жив. На рыбалке. Скоро буду».

Марине: «Еду. Буду к обеду. Целую».

Айно: «Был».

Этери: «Скоро, чемо сикварули (моя любовь). Передай маме — здоров».

Четыре ответа.

Четыре лжи.

Или — четыре полуправды.

Что одно и то же.

Сергиев Посад появляется к одиннадцати.

Город, который был Загорском, а до этого — Сергиевым Посадом, а до этого — просто монастырём, вокруг которого выросло всё остальное. Троице-Сергиева лавра — сердце русского православия, как пишут в путеводителях.

Не останавливаюсь.

Не потому что не хочу — потому что боюсь. Боюсь, что зайду в храм, посмотрю на иконы, и они посмотрят на меня. И увидят то, что я прячу.

Четыре жены.

Двадцать лет лжи.

Грехов — больше, чем свечей во всей лавре.

Проезжаю мимо.

Купола — золотые, синие, зелёные — мелькают в окне и исчезают.

Как шанс.

Как возможность.

Как всё, что я упускаю.

ЦКАД начинается за Сергиевым Посадом.

Новая дорога. Гладкая. Ровная. Пустая.

Тундра рычит, набирает скорость. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят.

Можно — двести. Но не хочу. Не сегодня.

Сегодня — хочу медленно.

Хочу думать.

Хочу — вспоминать.

Гуся, который защищает территорию.

Курицу, которая атакует чужое.

Щуку, которая борется до последнего.

Медведя, который говорит: выбери.

ЦКАД — триста тридцать километров кольца вокруг Москвы. Я еду по северной части — от Сергиева Посада до Истры. Сто километров. Час езды.

Час — чтобы решить.

Или — час, чтобы снова отложить решение.

Как обычно.

За окном — Подмосковье. Леса, поля, коттеджные посёлки. Россия для богатых и Россия для бедных — рядом, через забор, не смешиваясь.

Как мои жизни.

Телефон звонит.

Синий. Марина.

Отвечаю через громкую связь.

— Гоша!

— Да, Мариш.

— Ты где?

— На ЦКАДе. Час до вас.

— Отлично! Я карбонару делаю. Твою любимую.

— Спасибо.

— Девочки спрашивают — привезёшь рыбу?

— Привезу.

— Много поймал?

— Одну.

— Одну?!

— Зато большую.

Она смеётся. Хороший смех. Тёплый.

— Ладно, — говорит. — Жду. Целую.

— Целую.

Кладёт трубку.

Одна из четырёх.

Которая ждёт.

Которая верит.

Которую я обманываю пятнадцать лет.

Телефон звонит снова.

Чёрный. Лия.

— Да, Лия.

— Гоги, где ты?!

— В дороге.

— Какой дороге?! Ты же на рыбалке был!

— Был. Сейчас — еду.

— Куда?!

— На встречу. Деловую.

— Какую встречу?! Сегодня воскресенье!

Воскресенье. Точно. Потерял счёт дням.

— Поставщик, — говорю. — Срочно. Завтра буду в ресторане.

Пауза.

— Гоги, — голос Лии — холодный, как ноябрь за окном. — Мы поговорим. Серьёзно.

— Поговорим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кладёт трубку.

Ещё одна ложь.

Ещё одно обещание, которое не сдержу.

Как обычно.

Истра появляется к часу дня.

Маленький город — река, монастырь, торговый центр. Россия в миниатюре.

Сворачиваю к посёлку.

«Лесная поляна». Заборы, сосны, охрана. Дом Марины — третий справа.

Паркуюсь.

Выхожу.

Дверь открывается.

— Папа! — Соня вылетает на крыльцо. — Папа приехал!

— Папа! — Саша — за ней.

Обнимают. Целуют. Смотрят снизу вверх глазами, в которых — вера.

— Привёз рыбу? — спрашивает Соня.

— Привёз.

— Покажи!

Открываю багажник. Щука — в пакете, в сумке-холодильнике, которую дал Михалыч.

— Ух ты! — Саша. — Огромная!

— Сам поймал? — Соня.

— Сам.

— Круто!

Марина выходит на крыльцо. Красивая. Сорок четыре года, а выглядит на тридцать пять.

— Гоша, — улыбается. — С возвращением.

— Спасибо.

Подхожу. Обнимаю. Целую.

Пахнет духами, теплом, домом.

Одним из четырёх.

— Карбонара готова, — говорит она. — Заходи.

Захожу.

И думаю: вот оно. Ещё один дом. Ещё одна жизнь. Ещё одна ложь.

Но — тепло.

Но — карбонара.

Но — девочки, которые называют меня папой.

И я не знаю — как это всё совместить.

С гусём, который защищает территорию.

С курицей, которая атакует