Ещё одна ошибка. Ещё одно доказательство, что я не готов к этой поездке. Не готов к этой реке. Не готов к этой правде.

Но иду.

Потому что остановиться — страшнее.

За поворотом — домик.

Маленький, деревянный, с дымом из трубы. Тот самый, про который говорил водитель эвакуатора.

«Сторож Михалыч. Скажи, что от Петровича».

Подхожу.

Стучу.

Дверь открывается.

Старик. Лет семьдесят, может больше. Лицо — как карта местности: морщины, борозды, овраги. Глаза — ясные, синие, молодые.

— Чего надо? — спрашивает.

— Я от Петровича.

Пауза.

— Петрович умер, — говорит старик.

— Знаю. Его сын сказал — вы пустите переночевать.

— Сын? — старик щурится. — Колька, что ли? Эвакуаторщик?

— Он.

— Ну, заходи. Чай пить будем.

Захожу.

Внутри — тепло, тесно, пахнет дровами и чем-то варёным. Печка — настоящая, русская, занимает полкомнаты. Стол — деревянный, грубый. Лавки вместо стульев.

— Садись, — говорит Михалыч. — Чай сейчас.

Сажусь.

Он наливает чай — из закопчённого чайника, в гранёный стакан с подстаканником. Советский антиквариат.

— На рыбалку? — спрашивает.

— Да.

— Поймал чего?

— Нет. Катушка сломалась.

Он хмыкает.

— Городской.

— Московский.

— Одно и то же. Удочку чинить не умеешь — какой ты рыбак?

— Никакой.

— Тогда зачем приехал?

Молчу.

Он смотрит на меня. Долго. Внимательно. Как орлан, только ближе.

— Понятно, — говорит наконец. — Не за рыбой.

— Не за рыбой.

— За чем тогда?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Вру.

Он кивает.

— Хорошо, что признаёшь. Значит, не совсем пропащий.

Пьём чай.

Молчим.

Печка потрескивает. За окном — река, серая, бесконечная.

— Петрович тоже так приезжал, — говорит Михалыч вдруг. — В первый раз. Двадцать лет назад. Сидел вот здесь, на этой лавке, пил чай, молчал. Потом сказал: «Михалыч, я всё просрал. Жену, детей, работу. Всё». А я ему: «Ну и что? Река течёт. Солнце встаёт. Завтра — новый день».

— И что он ответил?

— Ничего. Выпил чай, лёг спать, утром встал, пошёл рыбачить. Поймал щуку. Потом ещё одну. Потом — ещё. Вернулся домой. Помирился с женой. Родил ещё одного ребёнка — Кольку вот, который тебя прислал.

— И всё?

— И всё. Река лечит, понимаешь? Не словами — молчанием. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о своём. А вода течёт. И ты понимаешь: всё пройдёт. Плохое — пройдёт. Хорошее — тоже пройдёт. Останется только река. И ты. Если не утонешь.

— В реке?

— В себе.

Опять.

Второй раз за день.

Сначала — бабушка с клюквой. Теперь — Михалыч.

«Смотри, не утони в себе».

Что это значит?

— Я не понимаю, — говорю.

— И не надо. Понимание — для умных. А тебе надо просто посидеть. Помолчать. Послушать воду. Она скажет.

— Что скажет?

— То, что ты боишься услышать.

— А если я не хочу слушать?

— Тогда зачем приехал?

Молчу.

Потому что — правда.

Зачем приехал?

За рыбой — нет. За тишиной — может быть. За ответами — хотелось бы.

Но на самом деле — за правдой.

Которую боюсь.

Которую избегаю двадцать лет.

Которую прячу за четырьмя жизнями, четырьмя женщинами, четырьмя версиями себя.

— Переночуешь здесь, — говорит Михалыч. — Там, — кивает на угол, — раскладушка. Утром — на реку. Катушку я тебе дам. Нормальную. Советскую. Такие не ломаются.

— Спасибо.

— Богу спасибо. Я — просто старик, который слишком долго живёт.

Ужинаем.

Уха — из рыбы, которую он поймал сегодня. Окунь, плотва, что-то ещё. Простая, без изысков, но — боже — какая вкусная. Настоящая. Честная.

Как река.

Как Михалыч.

Как всё здесь.

После ужина — раскладушка. Жёсткая, скрипучая, с матрасом толщиной в палец.

Лежу.

Смотрю в потолок.

Телефоны молчат — все четыре. Отключил. Впервые за... не помню сколько лет.

Тишина.

Настоящая.

Громкая.

И в этой тишине — мысли.

Которые я гнал от себя.

Которые прятал за работой, за дорогами, за разговорами, за сексом, за едой, за чем угодно.

Четыре жены.

Четыре жизни.

Двадцать лет лжи.

Зачем?

Не знаю.

Знаю только одно: так больше — нельзя.

Что-то должно измениться.

Или — кто-то.

Засыпаю.

И снится мне — река.

Тёмная.

Бесконечная.

Течёт.

Из точки А в точку Б.

И я — в ней.

Плыву.

Или — тону.

Ещё не понял.

Просыпаюсь от того, что кто-то лижет мне лицо.

Открываю глаза.

Морда. Огромная. Мохнатая. С языком размером с мою ладонь.

— А-а-а! — ору и падаю с раскладушки.

Собака — если это можно назвать собакой, а не медведем с комплексом идентичности — радостно гавкает и прыгает на меня сверху. Весит килограмм семьдесят. Пахнет рекой, тиной и чем-то, о чём лучше не думать.

— Дунай! Фу! Назад! — голос Михалыча откуда-то из кухни.

Собака — Дунай, значит — неохотно слезает с моей груди и уходит, виляя хвостом. Хвост бьёт по стенам, как кнут.

— Извини, — Михалыч появляется в дверях. — Забыл предупредить. Он так здоровается.

— Со всеми?

— Только с теми, кто ему нравится. Остальных — кусает.

— Обнадёживает.

Встаю. Спина — как после ночи на бетоне. Шея — не поворачивается. Ноги — затекли.

Отличный отдых.

Рекомендую.

— Чай будешь? — спрашивает Михалыч.

— Буду.

— Яичницу?

— Буду.

— Сало?

— Буду.

— Вот это правильный ответ. Садись.

Завтракаем.

Яичница — на сале, с луком, с какими-то травами. Хлеб — деревенский, с коркой толщиной в палец. Чай — чёрный, крепкий, такой, что ложка стоит.

Дунай сидит рядом и смотрит на меня глазами голодающего сироты. Я киваю Михалычу — можно?

— Давай. Только не сало — понос будет.

Кидаю Дунаю кусок хлеба. Он ловит на лету, глотает, не жуя, и смотрит снова — ещё, ещё, ещё.

— Бездонный, — говорит Михалыч. — Сколько ни дай — мало.

— Как женщины.

— Ха! Точно. Жена у меня такая была. Царствие небесное. Сколько ни заработаю — мало. Сколько ни подарю — мало. Сколько ни скажу «люблю» — мало.

— И что делали?

— Любил. Зарабатывал. Говорил. Пока не умерла. Двенадцать лет уже.

— Соболезную.

— Не надо. Хорошо пожили. Сорок семь лет. Четверо детей. Одиннадцать внуков. Один правнук — Федька, три года, бандит страшный.

— Сорок семь лет с одной женщиной?

— А с кем ещё? — смотрит удивлённо. — Другие были — до неё. После — нет. Зачем?

Зачем.

Хороший вопрос.

У меня — четыре ответа.

Все — неправильные.

После завтрака — река.

Михалыч даёт мне удочку — советскую, алюминиевую, с катушкой, которая выглядит как из музея.

— «Невская», — говорит он гордо. — Шестьдесят третьего года. Работает как часы. В отличие от вашего китайского барахла.

— Моя — японская.

— Один хрен. Советское — надёжнее.

Не спорю.

Выхожу на берег.

Утро — холодное, серое, с туманом над водой. Река — как молоко, как дым, как сон, который не закончился.

Забрасываю.

Катушка работает.