что-то значит.

А это — ничего не значит.

Или — всё.

Я пока не знаю.

Но стою.

И слушаю.

И жду.

Чего — сам не знаю.

Может, ответов.

Может, тишины.

Может — себя.

Того, которого потерял двадцать лет назад.

Или — никогда не имел.

Река течёт.

Я — стою.

И это — начало.

Или — конец.

Или — просто середина.

Которая, как известно, — самое сложное.

Орёл появляется из ниоткуда.

Не орёл — орлан. Белохвост. Размах крыльев — два метра, может больше. Я не орнитолог, я ресторатор, но эту птицу узнаю — видел в документальных фильмах, которые смотрю, когда не могу уснуть в чужих кроватях.

Кружит.

Надо мной.

Один круг. Второй. Третий.

Не улетает.

Смотрю вверх — шея затекает, глаза слезятся от ветра.

— Чего тебе? — спрашиваю вслух.

Орлан не отвечает. Орланы не разговаривают. В отличие от медведей во сне.

Четвёртый круг. Пятый.

Он что, ждёт, пока я сдохну? Падальщики так делают — кружат над умирающим, ждут. Но я не умираю. Я просто стою на берегу реки, как идиот, и разговариваю с птицей.

Нормально.

Абсолютно нормально для мужчины пятидесяти двух лет с четырьмя жёнами и кризисом среднего возраста размером с Ключевскую сопку.

Достаю спиннинг из багажника.

Shimano Stradic — хороший, дорогой, купленный десять лет назад и использованный три раза. Катушка — Daiwa, тоже не дешёвая, тоже почти новая. Снасти для рыбака, который не рыбачит. Как костюм для бизнесмена, который не занимается бизнесом. Атрибут. Декорация. Ложь.

Размахиваюсь.

Забрасываю.

Леска свистит, блесна летит, и — стоп.

Катушка заедает.

Не крутится. Не щёлкает. Просто — стоит.

Мёртвая.

Как стартер Тундры утром.

— Да твою же... — начинаю и замолкаю.

Потому что материться некому. Река не слышит. Орлан — слышит, но ему плевать. Он продолжает кружить, как будто я — главное событие его дня.

Ковыряюсь в катушке.

Руки мёрзнут — перчатки не взял, идиот. Пальцы не слушаются. Механизм — непонятный, как женская логика, как налоговый кодекс, как моя собственная жизнь.

Пять минут.

Десять.

Пятнадцать.

Катушка мертва. Леска запуталась. Блесна — где-то в воде, может достану, может нет.

Сажусь на берег.

Прямо на мокрую траву, на холодную землю, на ноябрь.

И думаю:

Долбаный неудачник.

Вот кто я.

Долбаный неудачник, который не может завести машину. Не может починить катушку. Не может поймать рыбу. Не может прожить одну жизнь — нет, ему надо четыре. Не может любить одну женщину — нет, ему надо четыре. Не может быть одним человеком — нет, ему надо быть четырьмя разными, как шизофреник с хорошим бюджетом.

Долбаный.

Неудачник.

Орлан снижается.

Шестой круг — ниже. Седьмой — ещё ниже. Восьмой — я вижу его глаза. Жёлтые. Холодные. Как у медведя во сне, только без иронии.

— Чего? — спрашиваю. — Прилетел посмотреть на идиота?

Орлан молчит.

— Правильно, — говорю. — Смотри. Запоминай. Расскажешь другим орланам — вот, мол, видел мужика, который приехал за триста километров ловить рыбу, а не может даже катушку починить.

Молчит.

— Или нет, — продолжаю. — Расскажи им другое. Расскажи, что видел мужика, у которого всё есть — деньги, рестораны, машины, женщины — а он сидит на берегу реки в ноябре и разговаривает с птицей, потому что больше не с кем.

Молчит.

— Или вот что. Расскажи им, что видел мужика, который двадцать лет врал всем вокруг — жёнам, детям, друзьям, себе — и думал, что это нормально. Что так можно. Что если никто не узнает — значит, не было. А потом приехал на реку и понял, что река знает. Река всё знает. И ей плевать на его враньё, потому что река течёт, а он — стоит. Река движется вперёд, а он — бегает по кругу. Как ты сейчас. Только ты — красиво. А я — нет.

Орлан делает ещё один круг.

И улетает.

Молча.

Как будто услышал достаточно.

Сижу на берегу.

Река течёт.

Катушка — сломана.

Жизнь — сломана.

Всё — сломано.

И это, как ни странно, — честно.

Впервые за двадцать лет — честно.

Потому что сломанное — настоящее. Сломанное не притворяется. Сломанное говорит правду: я — не работаю. Я — не функционирую. Мне нужна помощь.

Или замена.

Телефон в кармане вибрирует.

Чёрный. Лия.

Не отвечаю.

Вибрирует снова.

Не отвечаю.

Третий раз.

Вытаскиваю телефон. Смотрю на экран.

Двенадцать пропущенных. Три сообщения: «Где ты?» «Гоги, ответь!» «Я волнуюсь».

Волнуется.

Двадцать пять лет волнуется.

И двадцать пять лет — верит.

Или не верит — но делает вид.

Как я.

Мы с ней похожи. Оба — мастера притворства. Оба — чемпионы самообмана. Оба — идиоты, которые думают, что если не говорить правду вслух — она перестанет существовать.

Набираю ответ: «Всё хорошо. На рыбалке. Вернусь завтра».

Отправляю.

Ложь. Очередная. Тысячная. Миллионная.

Но последняя?

Не знаю.

Пока — не знаю.

Встаю.

Ноги затекли. Спина ноет. Руки — красные от холода.

Иду к Тундре.

Сажусь внутрь. Включаю печку. Тепло.

Смотрю на реку через лобовое стекло.

Медведица течёт. Тёмная, спокойная, равнодушная. Ей плевать на мои проблемы. На мою сломанную катушку. На мою сломанную жизнь.

Река — просто река.

Вода течёт.

Рыба плавает.

А я?

Я — сижу в машине, на берегу реки, в трёхстах километрах от Москвы, и думаю о том, как всё испортил.

Не сегодня.

Двадцать лет назад.

Когда решил, что одной жены — мало.

Когда решил, что одной жизни — недостаточно.

Когда решил, что можно любить четырёх женщин одновременно — и всех сделать счастливыми.

Идиот.

Долбаный неудачник.

Который даже рыбу поймать не может.

Телефон вибрирует.

Синий. Марина.

«Гоша, ты как? Доехал?»

Набираю: «Доехал. Всё хорошо. Ловлю рыбу».

Ловлю рыбу. С катушкой, которая не работает. С блесной, которая утонула. С руками, которые не чувствуют пальцев.

Ловлю рыбу.

Как ловил счастье двадцать лет.

Безуспешно.

Зелёный телефон молчит. Айно не пишет. Айно чувствует — я не готов. Или — наоборот: слишком готов. С ней никогда не поймёшь.

Красный телефон...

Красный телефон я не включал с Камчатки.

Этери. Тбилиси. Сын, который рисует самолёты.

Боюсь.

Боюсь включить и увидеть — сколько пропущенных. Сколько сообщений. Сколько «Гиоргико, где ты?» и «Гиоргико, мы скучаем».

Боюсь — потому что это единственное, что настоящее.

Или мне так кажется.

Или я вру себе — как всем остальным.

Уже не знаю.

Выхожу из машины.

Холодно. Ветер с реки — сырой, пронизывающий.

Иду вдоль берега.

Ноги проваливаются в мокрую траву. Ботинки — городские, не для такого.