Здесь есть гусь-террорист, собака-медведь и старик, который фотографирует чужие страдания. Курица — это ещё нормально.

Курица видит щуку. Щука видит курицу. Происходит что-то вроде немой дуэли — две секунды они смотрят друг на друга, потом курица издаёт боевой клич и бросается на щуку.

— Да что ж такое... — начинаю я.

Михалыч вздыхает:

— Клара. Ненавидит рыбу. С детства.

— Почему?!

— Откуда я знаю? Она — курица. У неё своя логика.

Клара клюёт щуку. Щука бьёт хвостом. Я пытаюсь разнять их, получаю клювом по руке — той самой, которую уже покусал гусь — и ору так, что с дерева взлетают вороны.

— Михалыч! Заберите свой зоопарк!

— Клара! Фу!

Клара не слушает. Клара — анархистка. Клара продолжает атаковать.

Михалыч хватает курицу за шею — нежно, профессионально — и относит в сторону. Курица кудахчет возмущённо, но сопротивляться не может.

— Всё, — говорит он. — Путь свободен.

— Вы уверены?

— Нет. Но других животных поблизости вроде нет.

— Вроде?!

— Ну, ёжик иногда приходит. Но он мирный.

Заносим щуку в дом.

Закрываем дверь.

Я прислоняюсь к стене и дышу так, будто пробежал марафон.

— Михалыч, — говорю. — У вас тут всегда так?

— Как?

— Как в цирке. Только без билетов.

Он пожимает плечами:

— Деревня. Здесь жизнь — она настоящая. Не как у вас в Москве, где всё причёсанное, гладкое, понятное. Здесь — хаос. Но честный хаос.

— Честный хаос, — повторяю. — Хорошее название для автобиографии.

— Пиши. Я куплю.

Чистим щуку.

Михалыч показывает — как держать нож, как снимать чешую, как не порезаться о зубы. Я учусь. Медленно, криво, но учусь.

— Ты женат? — спрашивает он вдруг.

— Да.

— Давно?

— Двадцать пять лет.

— Одна жена?

Молчу.

Он смотрит на меня. Не осуждающе — просто смотрит. Как река. Как небо. Как что-то, что видело всё и ничему не удивляется.

— Понятно, — говорит.

— Что понятно?

— Всё понятно. Но это твоё дело. Я — рыбу чистить. Не жизнь.

Продолжаем чистить.

Молча.

Телефон вибрирует.

Синий. Марина.

«Гоша, ты когда вернёшься? Девочки соскучились».

Набираю одной рукой, вторая — в рыбьей чешуе:

«Завтра утром. Целую».

«Осторожнее там».

«Постараюсь».

Осторожнее.

Да.

После гуся, курицы и щуки-камикадзе — осторожнее.

Обязательно.

— Готово, — говорит Михалыч. — Теперь — жарить.

Жарим.

На сковородке — огромной, чугунной, которая весит больше, чем я после обеда. Масло шипит, рыба румянится, запах — божественный.

— Картошка? — спрашивает Михалыч.

— Да.

— Лук?

— Да.

— Водка?

— Нет.

— Почему?

— За рулём.

Он смотрит на меня с уважением:

— Правильный ты мужик. Дурак — но правильный.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Ужинаем.

Щука — боже, какая вкусная. Нежная, сочная, с хрустящей корочкой. Картошка — рассыпчатая, с луком, с укропом.

Дунай сидит рядом и смотрит. Я кидаю ему кусок — заслужил, всё-таки.

— Ты завтра уезжаешь? — спрашивает Михалыч.

— Да. Утром.

— Вернёшься?

Молчу.

— Вернусь, — говорю наконец. — Наверное.

— Наверное — это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

Он кивает:

— Тоже верно.

Доедаем.

Выхожу на крыльцо.

Ночь.

Звёзды — как на Камчатке, только ближе. Или мне кажется.

Река шумит где-то внизу. Тихо, спокойно, бесконечно.

Течёт.

Из точки А в точку Б.

И я думаю: завтра — Москва. Завтра — Лия, которая подозревает. Марина, которая ждёт. Работа, которая не останавливается.

А сегодня — река. Звёзды. Тишина.

И щука, которую я поймал сам.

Впервые за двадцать лет — что-то, что я сделал сам.

Не для Лии.

Не для Марины.

Не для бизнеса.

Для себя.

Маленькая победа.

Но — победа.

Телефон вибрирует.

Красный.

Этери.

Впервые за неделю.

Смотрю на экран.

Не отвечаю.

Потому что не готов.

Пока — не готов.

Но скоро.

Скоро — придётся.

Сон приходит сразу — без прелюдий, без переходов, как удар хвостом по лицу.

Тот же лес. Та же поляна. Та же поваленная сосна.

Медведь сидит и ждёт. Как будто никуда не уходил. Как будто всё это время — сидел и ждал, пока я набегаюсь от гусей, подерусь с курицей и поймаю свою первую честную щуку.

— Сел, — говорит он вместо приветствия.

Сажусь.

— Ты поймал рыбу, — констатирует он.

— Да.

— И она чуть не уплыла обратно.

— Да.

— И тебя покусал гусь.

— Откуда ты...

— Я медведь. Мы знаем всё о тех, кто к нам приходит.

Молчу. С медведями не спорят. Особенно — с теми, которые разговаривают.

— Расскажи мне про гуся, — говорит он.

— Что про него рассказывать? Псих пернатый. Кидается на всех.

— Неправильно, — качает головой медведь. — Гусь — не псих. Гусь — территориальный. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что он защищает своё. Свой двор. Своих кур. Своё пространство. Гусь не нападает просто так. Гусь нападает, когда ты пересекаешь черту.

— Какую черту? Я просто шёл мимо!

— Для тебя — мимо. Для него — вторжение. Территория, Гоги. Священная вещь. У каждого живого существа есть территория, которую оно защищает.

— И что?

— А то, что у тебя — нет.

Пауза.

— В смысле — нет?

Медведь поднимается. Идёт по поляне — медленно, тяжело, как будто весит не четыреста кило, а все восемьсот.

— Гусь знает, где его дом, — говорит он. — Курица знает. Собака знает. Даже щука — знает, в какой части реки её территория, куда можно заплывать, а куда — нельзя. Все знают. Кроме тебя.

— У меня четыре дома.

— Значит — ни одного.

— Почему?

— Потому что территория — это не география. Территория — это граница. Линия, которую ты проводишь и говоришь: здесь — моё, туда — не лезь. Ты когда-нибудь проводил такую линию?

Думаю.

Двадцать пять лет с Лией — и ни одного «нет, это слишком». Пятнадцать лет с Мариной — и ни одного «стоп, дальше нельзя». Десять лет с Айно — и ни одного «это моё, не трогай».

Ни одной границы.

Ни одной территории.

— Понял, — говорю.

— Не понял, — возражает медведь. — Услышал — да. Понял — нет. Понимание придёт позже. Или не придёт. С людьми — непредсказуемо.

Возвращается на сосну. Садится.

— Теперь про курицу, — говорит он.

— Что про неё?

— Курица напала на щуку. Почему?

— Михалыч сказал — ненавидит рыбу с детства.

— Ерунда. Курицы не ненавидят. У них нет для этого нужных нейронов. Курица напала, потому что щука — чужая. Незнакомая. Опасная — с точки зрения куриного мозга.

— Щука — опасная для курицы?

— Конечно. Щука — хищник. Курица это чувствует. На уровне инстинкта, который старше любого разума. «Незнакомое — опасно. Атакуй или беги». Курица выбрала — атаковать.

— И что это значит для меня?

Медведь смотрит на меня долго. Внимательно.

— Ты когда-нибудь атаковал незнакомое? — спрашивает он. — Или всегда — приручал?

— Приручал,