class="p1">— Ты странный последние дни.

— Камчатка. Устал.

— От Камчатки?

— От всего.

Она подходит. Садится рядом. Берёт меня за руку.

— Если тебе нужно поговорить...

— Не нужно.

— Если нужно — я рядом.

— Знаю.

— Я серьёзно, Гоша. Что бы ни было — я рядом.

Смотрю на неё.

Марина. Сорок четыре года. Пятнадцать лет вместе. Двое детей — не моих биологически, но моих по всем остальным параметрам. Женщина, которая верит, что я — разведённый бизнесмен с грузинскими поставщиками.

Женщина, которую я люблю.

Одну из четырёх.

— Спасибо, — говорю. — Я знаю.

Целую её в лоб. Встаю. Иду к Тундре.

Водитель закрывает капот.

— Готово, начальник. Заводи.

Сажусь. Ключ в зажигании. Поворачиваю.

Тундра рычит.

Живая.

Воскресла.

— Сколько?

Он называет сумму. Плачу наличными — всегда вожу с собой, привычка из девяностых.

— Спасибо, — говорю.

— На здоровье. И... — он замолкает.

— Что?

— На Медведице, если будешь — там, за мостом, направо — домик есть. Сторож Михалыч. Скажи, что от Петровича. Он пустит переночевать. Если надо.

— Петрович — это ты?

— Это отец. Он там рыбачил всю жизнь. Умер в прошлом году. Но Михалыч помнит.

— Соболезную.

— Не надо. Он хорошо умер. На берегу. С удочкой в руках. Лучше, чем в больнице.

— Согласен.

Мы смотрим друг на друга. Секунду. Две.

Потом он уезжает. Жёлтый эвакуатор растворяется в сером утре.

А я — остаюсь.

С Тундрой. С рассветом. С дорогой, которая ждёт.

— Гоша! — голос Марины с крыльца. — Завтракать будешь?

— Нет. Поеду.

— Когда вернёшься?

— Вечером. Может — завтра.

Пауза.

— Осторожнее там.

— Буду.

Сажусь в Тундру. Завожу. Выезжаю.

Коттеджный посёлок «Лесная поляна» остаётся позади — заборы, сосны, охранник, шлагбаум.

Впереди — дорога.

Впереди — Медведица.

Впереди — ответы, которых нет. Или есть. Я не знаю.

Но еду.

Потому что медведь сказал — поезжай.

Потому что Айно сказала — река помнит.

Потому что водитель эвакуатора сказал — там только рыба.

И кто-то из них — прав.

Осталось узнать — кто.

Платник — красота.

Четыре полосы асфальта, разделительная полоса, ограждения, заправки через каждые тридцать километров. Европа, если не смотреть на обочины.

Тундра рычит, набирает скорость. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят.

Можно быстрее, но не нужно. Сегодня — не гонка. Сегодня — путешествие.

В никуда.

К реке, которая — просто река.

За ответами, которых — нет.

Зачем?

Не знаю.

Но еду.

Потому что остановиться — страшнее.

Москва осталась позади — серая, равнодушная, с её девятью миллионами людей, которые сейчас просыпаются, пьют кофе, едут на работу, врут друг другу «доброе утро» и думают, что это — жизнь.

Я — один из них.

Или был.

Или буду.

Сейчас — просто еду.

Тундра гудит. Дорога стелется. Музыка молчит — не включаю, не хочу. Хочу тишины. Хочу слышать мотор, колёса, ветер. Хочу слышать себя — если получится.

Редко получается.

Платник заканчивается под Тверью.

Здесь — развилка. Налево — Тверь, областной центр, кремль, набережная, цивилизация. Направо — Кашин, районный центр, провинция, тверские дороги, которые не дороги, а тест на прочность.

Сворачиваю направо.

Прощай, цивилизация.

Здравствуй, Россия.

Дорога меняется сразу — как будто переключили канал. Только что — ровный асфальт, разметка, знаки. Теперь — ямы, латки, трещины, отсутствие обочин.

Тундра — для этого.

Для таких дорог.

Для таких путешествий.

Для таких идиотов, как я.

Газ в пол.

Восемьдесят. Больше — опасно. Ямы здесь — как воронки от снарядов. Попадёшь — пробьёшь колесо, сломаешь подвеску, застрянешь до весны.

Еду.

Деревни мелькают — Кузнецово, Петрово, Сидорово. Названия — как из учебника по краеведению. Дома — деревянные, покосившиеся, с резными наличниками, которые когда-то были красивыми, а теперь — просто старые.

Россия.

Настоящая.

Не та, которую показывают в новостях, не та, которую обсуждают в ресторанах на Патриарших. Та, которая — есть. Всегда была. Всегда будет.

Бабушка на обочине продаёт что-то из ведра. Торможу. Выхожу.

— Что продаёте?

— Клюкву, сынок. Своя, из леса.

— Почём?

— Триста за кило.

Беру два килограмма. Плачу тысячу.

— Сдачи нет, — говорит бабушка.

— Не надо сдачи.

Она смотрит на меня. Глаза — как озёра. Синие, глубокие, с чем-то на дне, чего не видно с поверхности.

— Далеко едешь?

— На Медведицу.

— За рыбой?

— За тишиной.

Она кивает.

— Тишины там много. Слишком много. Смотри, не утони.

— В тишине?

— В себе.

Мудрая бабушка. Как все бабушки в России. Откуда они такие? Из какой школы мудрости? Кто их учит — говорить то, что нужно, в тот момент, когда нужно?

— Спасибо, — говорю.

— Богу спасибо. Я — просто клюкву продаю.

Еду дальше.

Клюква на пассажирском сиденье — красная, как капли крови. Красная, как закат. Красная, как глаза Айно во сне — или мне показалось?

Показалось, наверное.

Во сне всё — показывается.

Кашин появляется через час.

Маленький город на реке Кашинке — приток Медведицы. Кремль — развалины, но красивые. Церкви — много, слишком много для такого маленького города. Люди — мало, слишком мало для такого количества церквей.

Останавливаюсь на заправке. Заправляюсь. Покупаю кофе — из автомата, ужасный, но горячий.

— На Медведицу? — спрашивает кассирша.

— Да. Откуда знаете?

— Все туда едут. С московскими номерами — только на Медведицу. Больше тут ехать некуда.

— Часто ездят?

— Редко. Но ездят. Мужики в основном. После разводов.

— Я не после развода.

— Значит, перед.

Смеётся. Я — нет.

— Дорога как? — спрашиваю.

— Плохая. Но проехать можно. На такой машине — точно можно.

— Спасибо.

— Удачи.

Выезжаю из Кашина.

Дорога — хуже. Асфальт — реже. Ямы — чаще.

Тундра рычит, но едет. Для этого и создана.

Двадцать километров.

Тридцать.

Сорок.

Деревень больше нет. Лес по обе стороны — смешанный, берёзы и ёлки, как на открытке из детства. Небо — серое, низкое, давит на голову.

Ноябрь.

Самое уродливое время года.

Или — самое честное.

Когда ничего не прячется за листвой, за зеленью, за красотой. Когда всё — голое, настоящее, такое, какое есть.

Как я.

Сейчас.

Здесь.

Указатель: «Река Медведица — 2 км».

Сворачиваю на грунтовку.

Тундра ползёт — двадцать километров в час, больше — опасно. Колея, грязь, лужи, камни.

Но ползёт.

И вот — река.

Медведица.

Широкая. Тёмная. Спокойная.

Течёт.

Из точки А в точку Б.

Без остановок.

Без сомнений.

Без четырёх телефонов в кармане.

Паркуюсь на берегу. Выхожу.

Холодно. Тихо. Пахнет водой, прелыми листьями, чем-то древним.

Стою.

Смотрю на реку.

Река смотрит на меня.

И ничего не говорит.

Потому что река — не психотерапевт.

Река — просто река.

Вода течёт.

Рыба плавает.

Человек стоит на берегу и думает, что это