тихо. — Ты не медведь. Ты не дух. Ты не оборотень. Я знаю. Всегда знала.

— Тогда почему называла меня Карху?

— Потому что ты хотел быть кем-то другим. Так сильно хотел, что я решила — подарю тебе это. На время. Пока не поймёшь, что быть собой — не наказание. Это дар. Единственный настоящий дар.

— А что, если я не знаю, кто я?

— Тогда поезжай к Медведице. Река знает. Река помнит всех, кто приходил к ней с этим вопросом. Тысячи лет помнит.

— И что она им отвечала?

Айно улыбается — впервые за весь сон.

— Ничего. Река не отвечает. Река показывает. А ты сам решаешь, что увидел.

Она отпускает мою руку.

Встаёт.

— Мы ещё увидимся? — спрашиваю.

— В следующей жизни, Карху. Если заслужишь.

Уходит. Растворяется. Исчезает.

Лес молчит.

Деревья — просто деревья. Мох — просто мох.

И откуда-то — звук. Вода. Река. Течёт.

Из точки А в точку Б.

Без остановок.

Без сомнений.

Без четырёх телефонов в кармане.

Просыпаюсь.

Часы на тумбочке — 4:47. Темно. Марина спит рядом — рука на моей груди, как якорь, как претензия, как напоминание.

Сердце — бешеное. Лоб — мокрый. На языке — привкус хвои, смолы, чего-то древнего, чего не бывает в спальнях коттеджных посёлков под Истрой.

Сон.

Просто сон.

Но река — настоящая.

Медведица.

Кашинский район. Тверская область. Три часа от Москвы — сначала по платнику, хорошему, быстрому, потом по тверским дорогам, которые не дороги, а испытание веры в российский автопром.

Я был там. Десять лет назад. С Серёгой.

Серёга тогда сказал — стоя по колено в холодной воде, с удочкой в руках, с выражением лица, которого я не видел у него никогда: «Гоги, вот место. Здесь можно не притворяться. Здесь — только ты и река. И река не задаёт вопросов».

Я забыл.

Десять лет забывал.

Сейчас — вспомнил.

Встаю тихо. Одеваюсь. Выхожу на балкон.

Ноябрь кусает лицо холодным воздухом. Сосны вокруг посёлка — чёрные, молчаливые, как свидетели, которых забыли допросить.

Четыре телефона лежат на тумбочке.

Все четыре.

Чёрный, синий, зелёный, красный.

Смотрю на них.

Четыре провода бомбы.

Четыре поводка.

Четыре цепи.

Оставляю.

Все четыре.

На тумбочке, рядом с часами, рядом со стаканом воды, рядом с книгой, которую Марина читает перед сном — какой-то роман про любовь, про женщину, которая выбирает между двумя мужчинами, как будто два — это много, как будто два — это сложно.

Спускаюсь вниз.

Тихо.

Выхожу на улицу.

Toyota Tundra стоит в гараже — чёрная, огромная, с мотором, который рычит, как раненый зверь. Купил её для таких поездок — для дорог, которые не дороги, для мест, которые не места, для путешествий к себе, которые страшнее любых путешествий.

Сажусь.

Ключ в зажигании.

Поворачиваю.

Тишина.

Ещё раз.

Тишина.

Третий раз.

Тундра молчит. Не рычит. Не урчит. Не просыпается.

Мёртвая.

Выхожу. Открываю капот. Смотрю внутрь — как будто что-то понимаю в этих кишках металла и пластика. Не понимаю. Никогда не понимал. Я ресторатор, а не механик. Я умею варить харчо, а не чинить машины.

— Ну и что мне с тобой делать? — спрашиваю тундру.

Тундра молчит. Ей плевать на мои сны, на мою реку, на мою философию подсознания.

Достаю телефон.

Чёрный.

Единственный, который взял с собой — машинально, рефлекторно, как часть тела.

Набираю эвакуатор.

— Алло? Эвакуатор нужен. Коттеджный посёлок «Лесная поляна», дом тринадцать. Toyota Tundra. Не заводится.

— Адрес?

Диктую.

— Ждите. Сорок минут.

— Сорок?!

— Раннее утро. Пробки.

— Какие пробки в пять утра?!

— Московские, — отвечает голос и кладёт трубку.

Московские пробки. В пять утра. На дороге к посёлку, где живут десять человек и двадцать охранников.

Россия.

Сажусь на крыльцо.

Холодно. Темно. Кофе нет. Сигарет — не курю двадцать лет, бросил, когда родился Тенгиз, потому что Лия сказала: «Или я, или табак».

Выбрал её.

Тогда это казалось правильным.

Сейчас — не знаю.

Ничего не знаю.

Ни про табак, ни про любовь, ни про четыре жизни, ни про реку, которая якобы помнит всех, кто приходил к ней с вопросами.

Медведица.

Какое дурацкое название для реки.

Какое правильное.

Сорок минут превращаются в час двадцать.

Эвакуатор появляется — жёлтый, грязный, с водителем, который выглядит так, будто не спал с девяносто третьего года.

— Тундра? — спрашивает он.

— Она.

— Аккумулятор?

— Не знаю.

— Сейчас посмотрим.

Смотрит. Тыкает какими-то приборами. Качает головой.

— Аккумулятор — живой. Стартер — мёртвый.

— Можно починить?

— Можно. Но не здесь. Увезу в сервис.

— Сколько времени?

— Дня три. Может, неделя. Запчасти заказывать.

Три дня. Неделя. Без машины. Без Медведицы. Без реки, которая должна была показать мне что-то важное.

— А другой вариант есть?

— Есть, — говорит водитель. — Новый стартер поставить. Но это — деньги.

— Сколько?

Он называет сумму. Не смертельно. Для второго ресторана — копейки. Для поездки к реке — приемлемо.

— Делай.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он смотрит на меня. Долго. Внимательно.

— Торопишься куда-то?

— На Медведицу.

— Куда?

— Река. Тверская область. Кашинский район.

Пауза.

— За рыбой?

— За ответами.

Он усмехается.

— На Медведице — только рыба. Ответов там нет. Проверено.

— Ты был?

— Был. Двадцать лет назад. После развода. Думал — уеду, посижу с удочкой, пойму что-то важное.

— И?

— И ничего. Поймал три щуки. Напился. Вернулся. Женился снова. Развёлся снова. Сейчас — эвакуатор вожу.

— Значит, не помогло?

— Значит, река — не психотерапевт. Река — просто река. Вода течёт, рыба плавает, человек сидит на берегу и думает, что это что-то значит. А это — ничего не значит. Просто вода. Просто рыба. Просто жизнь.

Философ. Ещё один. Сначала — медведь. Потом — Айно. Теперь — водитель эвакуатора.

Россия — страна непрошеных мудрецов.

— Делай стартер, — говорю. — Философией потом займёмся.

— Как скажешь, начальник.

Два часа.

Два часа он ковыряется в кишках моей Тундры, пока я сижу на крыльце, смотрю на рассвет, думаю о реке, которая не психотерапевт, и о медведе, который — психотерапевт.

Марина просыпается в семь. Выходит на крыльцо — в халате, с чашкой кофе, с глазами, которые ещё не проснулись.

— Гоша? Ты чего тут?

— Машина сломалась.

— Тундра? — удивляется. — Она же неубиваемая.

— Убиваемая. Стартер полетел.

— И что теперь?

— Чиним. Потом — еду.

— Куда?

— На рыбалку.

Она смотрит на меня. Долго. С тем выражением, которое я знаю слишком хорошо — выражением женщины, которая чувствует ложь, но не хочет спрашивать.

— На рыбалку, — повторяет она. — В ноябре.

— Щука в ноябре — самая вкусная.

— Ты не ешь щуку.

— Начну.

Пауза.

— Гоша, — говорит она тихо, — с тобой всё в порядке?

— Всё отлично.