метнулся из его тела ко мне. Я усилил алое пламя, выплеснул его навстречу плотной стеной, как делал весь бой, чтобы сжечь неосязаемый Дух дотла на подлете.

Но сжигать оказалось нечего. Вспышка не ударила, не вгрызлась, не попыталась прорвать мое пламя. Покинув его тело, она будто сорвалась впустую, мелькнула и сгинула, и мой алый огонь, поднятый ей навстречу, не встретил сопротивления.

Похоже, магия, которую он попытался применить истощенными Кругами, просто сорвалась в последний момент. В следующий миг Степан пошатнулся. Сила вышла из него вся разом, до капли, рука разжалась, и меч рухнул на песок, а следом начал оседать и он сам.

Выдохся, решил я. Гонг. Распорядитель объявил нашу победу, и чаша обрушилась ревом, но я слышал его уже как сквозь толщу воды.

В комнату отдыха под трибунами меня почти внесли. Идти сам я еще мог, но ребята обступили со всех сторон, и я не стал отказываться.

Меня усадили на лавку, помогли снять покрытый повреждениями доспех, и целитель, прибежавший следом, принялся за работу, осматривая порез за порезом. Их было много, я и сам сбился со счета: плечи и бока, бедра и предплечья — длинные неглубокие рассечки от летающих клинков.

Целитель водил над ними светящимися ладонями, цокал языком, качал головой, но всякий раз, дойдя до очередной раны, удивленно отмечал, что ни одна не задела ничего важного, что все осталось на коже и в мышцах, не дойдя до жил и кости.

— Восьмерка, — сказал Артем, опускаясь на лавку рядом, и в голосе у него было тихое, усталое торжество. — Мы в восьмерке. Две столичных и шесть уездных осталось, и мы среди них. Ты это сделал.

Я кивнул. Говорить было тяжело. Бой выпил меня досуха, до самого дна, так, как не выпивал ни один бой прежде, и теперь, когда напряжение схлынуло, истощение поднималось во мне глухой, тяжелой волной, заливая все.

Руки висели плетьми, в плечах стоял ровный тупой звон, и пламя, которое весь бой я держал наготове на коже, теперь едва тлело. Наташа села напротив и смотрела на меня молча. В этом ее взгляде было и то, что я провел бой один, как и обещал, и то, что вышел из него на ногах, и еще что-то, чего я уже не разбирал, потому что меня вело.

Привалился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Под веками плыли цветные пятна, гул трибун над головой смешивался с шумом крови в ушах, и сознание мое уже соскальзывало куда-то в темное и теплое.

И на самом краю, уже проваливаясь, я зацепился за одну вещь. За ту последнюю вспышку Степана, что сорвалась впустую. Что-то в ней было не так, что-то, чего я не додумал в горячке боя: какая-то мелкая неправильность, заноза, севшая под кожу и не дающая покоя.

Неосязаемый Дух их я так и не разгадал, гасил весь бой, но он хотя бы был чем-то ощутимым. А последняя вспышка не вписывалась даже в рамки этого неосязаемого. Я попытался ухватить эту мысль, удержать, рассмотреть.

Но усталость была сильнее, разом навалившись всем весом, и смыла мысль, прежде чем успел ее додумать. Я провалился в темноту.

* * *

На следующий день снова ушел в тренировочный зал один. После вчерашнего марафона тело гудело тупой ровной болью во всех тех местах, где меня достали летающие клинки. Порезы-то целитель затянул, но мышцы под ними помнили каждый удар и ныли при всяком резком движении.

Так что я не гонял связки в полную силу, а работал медленно, разминая забитое тело, прогоняя Кровь через занемевшие участки, заодно проверяя, как держится Кольцо после того, как я выжал себя досуха.

Зал в этот ранний час был пуст, и мои шаги по серому оплавленному камню разбегались эхом и гасли где-то наверху в темноте, куда не доставал свет духовых ламп. Я стоял посреди круглой арены и катал по телу алое пламя ровной тонкой пленкой, то нагоняя его до жара, то сводя почти на нет.

Кольцо отзывалось послушно, два его фокуса под ключицами держали ровно, и я неторопливо, без перенапряжения гонял через них Дух, разминая Кольцо также, как разминал мышцы.

На краю арены, у каменной скамьи, лежал чей-то забытый кожаный наруч с потертой шнуровкой — видно, обронили на вчерашней тренировке. И я, гоняя пламя, то и дело останавливал на нем взгляд и думал, найдет ли его хозяин, или так и будет он лежать тут, ничей, до конца турнира.

Ничего особенного в тот день не случилось. Я гонял связки до полудня, пока забитые мышцы не разошлись и тупая боль не отступила, и за этой однообразной работой мысли уходили в сторону сами собой.

Ловил себя на том, что думаю не о завтрашнем четвертьфинале, а почему-то о Симонове, который был далеко, на другом конце планеты, в купленном для него доме в Рятке. О том, как он там один после того, как отдал мне часть себя, и здоров ли. Потом вернулся к себе, поспал, наверстывая недобранное за ночь, и к вечеру тело наконец отпустило окончательно.

А вечер мы с ребятами потратили на подготовку к четвертьфиналу. Благо так складывалось, что этот раунд для нас не должен был стать чем-то критичным.

* * *

Первым на поле вышла команда Михаила, и я подался вперед, как подавался всякий раз, когда смотрел на него. Против его команды стояла крепкая уездная семерка: ровная, слаженная, из тех, что в любом другом бою дала бы достойный отпор. Михаил снова шагнул вперед один и с тем же результатом.

Между ним и всеми, кто был на этом турнире, лежала пропасть. И я, глядя на ее дно, прикидывал, хватит ли мне сил, чтобы перескочить ее. Честного ответа у меня пока не было.

Южане в своем бою прошли тоже довольно уверенно. Шли зло и напористо, давили скоростью, и их капитан, рослый, в южном открытом доспехе, гнал команду в атаку так, будто чужой строй лично его оскорбил. Первые двое полуфиналистов были определены.

Нашим противником была команда Назаровых, из Духовщинского уезда — крепкая, но беззвездная, без единого громкого имени. В середине стоял единственный их Второй Круг, приземистый, кряжистый, с тяжелым лицом и тяжелыми руками.

Он ронял глыбы, наращивал каменную корку, лез в ближний и давил весом. Вокруг него вертелись шестеро на Первом — каждый при своем деле. Водяной и ветреник держали дальнюю, лозой их дерево-маг оплетал и стреноживал, двое