их строем разом поднялись в воздух штук десять более тонких лезвий, и зависли, поводя остриями, как осиный рой над ульем.

Сталь ловила свет духовых ламп и слепила холодными бликами, так что строй казался единым граненым зверем, ощетинившимся со всех сторон. Двое в центре, те, что покрупнее, держали ось: один с тяжелым молотом, другой, судя по знакомой ауре, — вчерашний главарь пришедшей подкупать меня четверки.

Строй медленно и неотвратимо пошел на меня единым телом, прикрытый сверху роем, и песок под их коваными подошвами шел мелкой рябью от слитного тяжелого шага. Я понял, что в лоб эту черепаху не вскрыть. По крайней мере, не сразу.

Ушел вбок, по широкой дуге, заставляя их разворачивать тяжелый строй за мной, и Око мое раскрылось на все стороны разом, держа и семерых передо мной, и рой над ними.

Латники развернулись, рой метнулся за мной веером, десять клинков ударили с разных сторон, но я не стал ставить одну защиту. Пустил алое пламя по всему телу и по лезвию топора, сшибая одни клинки сталью, гася другие вспышками огня и уходя от третьих. Один все-таки достал, чиркнув по плечу и скользнув по чешуе доспеха, но не дошел до тела.

И тогда же, в свалке клинков, этот странный Дух пришел снова.

Я ощутил его так же, как в зале: тонкое холодное щупальце, тянущееся ко мне из глубины строя, неизвестно от кого. Оно скользнуло к моей груди, и я, не отвлекаясь от клинков, плеснул в ту сторону алым огнем.

Дух истаял о пламя на подлете, не оставив следа. Где-то в стальном строю кто-то на миг сбился с шага. Они явно ждали, что эта их штука сделает свое дело, а она гасла, и я чувствовал, как по строю расходится злость.

А дальше начался долгий, возможно, самый долгий во всей моей жизни бой.

Я не шел в размен на их условиях, потому что в размене семеро латников зажали бы меня, навались они все разом и поймай в клинч. Вместо этого кружил, рвал дистанцию, бил и тут же уходил, заставляя их таскать за мной тяжелую броню.

В этом была вся моя ставка. У них под латами было, по сути, обычное человеческое тело, пусть и укрепленное Духом, которое от долгого боя в железе выматывается, как ни тренируй.

А у меня пламя и сила шли из разных источников, не отнимая энергию друг у друга, не говоря уж о выносливости Практика, и я мог жечь и бить одновременно: на полную и столько, сколько потребуется.

Так что это не они загоняли меня, это я выматывал их. Каждый раз, когда строй открывался, я бил в стык, в сочленение доспеха, и вкладывал в лезвие все, что у меня было.

Латы не держали огня. Сталь под алым раскалялась добела, шла по краям вишневыми разводами. Они могли гасить мой огонь своим Духом, но собственные доспехи остужать уже было куда сложнее, и то, что было защитой, становилось пыткой.

Я слышал сквозь их шлемы, как латники сипло, сорванно дышат внутри своих раскаленных консервных банок. Знал, что им жжет плечи и спины через нагретый металл: в горячем воздухе арены полз запах паленых кожи и волос.

Ядром я продавливал их строй там, где они смыкались плотнее всего, и сила удара отдавалась в сомкнутые щиты так, что вся черепаха проседала и расползалась. И ни одному из них я не давал прорваться к кромке, к моим ребятам.

Рой летающих клинков держал Оком, разбирая каждый на подлете: считывая, какой пойдет в голову, а какой под колено. И хотя несколько раз меня все же задевали, ни один порез не уходил глубже чешуи и кожи.

Снова и снова приходил их Дух, и снова и снова сгорал в моем пламени на подлете, на полпути. Каждый его приход я встречал уже не думая, рефлексом, и каждый раз чувствовал чужую глухую злость от того, что их тайное оружие не работает.

Строй ломался медленно, кусками. Первыми сдали трое латников, что бились просто тяжелыми клинками без затей. Я их измотал и одного свалил ударом плашмя по шлему, второго швырнул на песок и выписал тяжелый удар в спину, а третьего, наклонившегося слишком сильно вперед, ударил обухом снизу-вверх в грудь, подкинув на несколько метров в воздух, несмотря на вес лат.

Потом сдали обе девушки, что гоняли по воздуху парные клинки, — Анфиса и Глаша, как звал их Степан в коротких командах. Дрались они слаженно: клинки ходили парами, крест-накрест, прикрывая друг друга, так что в эту сетку лезвий было не сунуться напрямую.

Но без прежней плотности роя над головой их строй оголился. Я дождался, когда их пары разойдутся пошире, прошел между ними сквозь редеющие клинки и вырубил обеих просто мощными затрещинами — одну за другой, не калеча. Остались вторые Круги: тяжелый, с молотом, Тимофей, и капитан.

Молотобоец, поняв их положение, попер на меня как таран, и его утяжеленный магией молот ходил так, что любой обычный доспех проломил бы насквозь. Каждый его замах со свистом разрезал воздух, а песок под ударами, не достававшими меня, вставал столбом.

Я, продолжая поддерживать максимальную концентрацию, не подставлялся. Водил его по кругу, уворачиваясь, давая махать в пустоту, пока он не выдохся настолько, что замах его стал слабым. И только тогда вошел под молот и вбил топор с полным пламенем ему в нагрудник. Сталь лопнула от жара и веса разом, и Тимофей рухнул на колени, выронив оружие.

Остался Степан. Тяжело дышащий в своем шлеме, один против меня посреди поля, заваленного его лежащей родней.

На самом деле, к этому моменту я и сам сильно устал. Не меньше часа на полном ходу, десятки порезов, гудящее от напряжения тело. Да, держался ровно, но чувствовал, как тяжелеет каждое движение, как пламя приходится тянуть из себя уже с усилием. И тем не менее я держался, а он — нет.

Степан собрал на клинок остаток силы, налил его весом до предела и пошел в последний рывок, вкладывая в этот удар все, что осталось. Я встретил его. Подставил топор под удар, и сталь столкнулась со сталью с тяжелым гулом. Я устоял, погасив его напор телом и Ядром и начал давить в ответ.

Но в этот миг внутри Степана что-то вспыхнуло.

Заметил я это уже слишком поздно. Сгусток Духа, порожденный его двумя Кругами, разгорелся за долю секунды, поднялся в нем разом последней вспышкой и