мной пришли и сказали, что меня просит к себе ректор. Тогда это был Борис Романович, и тогда я еще не знал, чем кончится разговор: шел к нему, считая шаги, готовясь к худшему. С тех пор многое переменилось, но тело помнило ту дорогу к ректорскому кабинету лучше головы, и сейчас оно подобралось само, без приказа.

— Удобно, — сказал я.

Топор отнес на стойку, вытер руки и пошел к выходу, спиной чувствуя, как ребята провожают меня глазами и как у них копится невысказанный вопрос, на который у меня пока не было ответа.

У самых дверей я обернулся и поймал Наташин взгляд. Она не сказала ничего, только смотрела, но в этом взгляде было то ровное, спокойное внимание, которым она держала команду в бою. Кивнул ей, мол, все в порядке, и вышел вслед за служащими в коридор.

Столичная Академия была не академией, а городом в городе. Я думал, что привык к большому после Вязьмы, после каменных громад, которыми этот город меня в свое время оглушил. Но Вязьма рядом с этим, казалось, была тем же, чем Мильск был рядом с нею.

Корпуса тянулись во все стороны десятками, и между ними лежали дворы. Каждый двор был будто маленьким парком: со своим садом, прудом или фонтаном, со своими дорожками, выложенными гладким светлым камнем.

Утреннее солнце сюда почти не доставало — его перехватывали крыши. Оттого свет во дворах был ровный, рассеянный, как в пасмурный день, хотя небо стояло чистое.

Трава на газонах светилась снизу. Не блестела от росы, а именно светилась изнутри мягким светом из-за утопленных в землю ламп, так что в тени корпусов она тлела, как присыпанные угли, только зеленоватые.

На поворотах дорожек стояли гладкие каменные скульптуры без лиц, с текучими очертаниями, похожие на тот же текучий кристалл, которым Кавелины лепили все вокруг себя. И их было много: по одной на каждом изгибе.

Мы двигались по несущимся платформам, и я смотрел по сторонам не потому, что мне было любопытно, а потому, что считал по привычке. И каждый светящийся двор, каждая платформа без опоры, каждая безликая скульптура складывались в один и тот же ответ.

Денег здесь было столько, что я и счета такого не знал. И магии с Духом в это все было вложено столько, что невозможно себе представить. И того и другого тут было больше, чем нужно, чтобы понять, отчего у меня под ребрами все тяжелело с каждым поворотом. Это чужой дом, богатый и сильный, а я в нем был гостем. И еще вопрос, желанным ли.

Кабинет ректора находился на первом этаже главного здания, в дальнем его крыле, и когда служащий открыл передо мной дверь и отступил, я на пороге слегка запнулся, потому что готовился не к этому.

Я ждал ректорского кабинета в том смысле, в каком знал его по Вязьме по комнате Бориса Романовича: тяжелый темный стол, заваленный бумагами, шкафы до потолка, портьеры, запах старого дерева и чернил, тяжесть и сумрак.

А вошел в светлую, почти пустую комнату, в которой не было ничего лишнего и почти ничего привычного. Стены гладкие, без единого шкафа, светящиеся ровным светом изнутри, без ламп. Вместо стола перед окном висела в воздухе широкая плита из какого-то светлого матового камня, и по ней, под поверхностью, медленно текли строки и знаки, складываясь и расходясь, будто живые.

У стены стояло одно низкое кресло странной, текучей формы, в котором, казалось, в принципе нельзя сидеть нормально и удобно. Окно во всю стену выходило на сад, который выглядел нарисованным — такой он был ровный.

И на самом пороге, прежде чем я успел оглядеться толком, меня накрыло волной.

Она прошла по мне сверху вниз, мягкая, плотная, чужая, и я понял что это, потому что меня уже проверяли так в Вязьме, перед турниром. Ректор прощупывал Дух всякого, кто входил.

Но Борис Романович был Магом Пятого Круга, а этот стоял на Седьмом, и волна его была тяжелее, глубже. Она не скользнула по поверхности, как у Бориса, а на одно мгновение будто прижала меня всем весом к полу и заглянула чуть глубже, чем мне хотелось бы.

Я не дрогнул, держал Кольцо ровно, уже заранее спрятав Ядро и Око в Ладу и Лелю. В остальном же я просто стоял на пороге и пережидал волну, как пережидают тяжелый порыв ветра — наклонившись чуть вперед.

Волна сошла. Я остался стоять. Если он что-то и увидел сверх, лицо его этого не показало.

— Александр Червин, — сказал он, не оборачиваясь от своей светящейся плиты, — проходите.

Я прошел и остановился, не садясь, потому что сесть мне не предложили. Да и кресло то текучее не для меня, кажется, было поставлено. Он повернулся.

До этого я видел его только издали, на церемонии открытия, когда он одним движением руки вырастил из пустого воздуха над стадионом кристального двуглавого орла и держал его в небе, и весь стотысячный стадион замер под этой громадой.

Вблизи он был не страшен. Немолод, но и не прямо старик на вид: лет пятьдесят не больше. Одет ярко, не по-стариковски, и держался так непринужденно, как держится только тот, кому в этом мире некого опасаться. Он смотрел на меня со спокойным интересом, а не с неприязнью и тем более не с подозрением.

— Я следил за вашими боями, — сказал он. — И за групповыми вашей семерки, и за вами лично. — Он чуть наклонил голову. — Скажу прямо, Червин, потому что вижу, что обиняками с вами говорить смысла нет. За тринадцать турниров, что видел лично, я видел множество гениев. Собственно, когда-то я и сам был одним из них. Но большинство из них я забывал уже к следующему лету. Вас не забуду.

Я молчал: давно понял, что в таких разговорах тот, кто молчит и слушает, узнает больше, чем тот, кто спешит ответить.

— Первый Круг, — продолжил он, и в голосе было не удивлениа, а ровная оценка, будто он взвешивал на ладони, — студент второго курса уездной академии, безродный. Это само по себе редко, но не настолько, чтобы я звал человека к себе. А вот Первый Круг, который выносит Второй в своем первом же бою, а в полуфинале удерживает сразу двоих гениев из рода Зубовых — это уже другое. Сила в вас даже близко не по Кругу. Я видел подобное, но чтобы настолько… — Он помолчал. —