В ближнем Михаилу было неудобно, и я понял это с первых же разменов. Оружия у него не было, и все его искусство жило в дистанции, в том, чтобы лепить из ничего кристальные стены, опоры, копья, держа меня в трех шагах.

Стоило подойти вплотную, и его ритм сбивался: ему приходилось ставить кристалл наспех, грубо, под самый нос. Я давил шаг за шагом, навешивая удар за ударом, заставляя его отступать и латать защиту впритык.

И все равно с первой же минуты понял, что бой проигрышный.

Понял не умом, а тем же давлением в затылке, которым читал поле. Я доставал его, гнал его назад, заставлял потеть, и при этом ясно чувствовал, что он бьется не на пределе. Что между используемым и тем, что у него есть, лежит запас, и запас этот велик.

Я работал в полную силу того, что мне позволено было показать: алым пламенем, Оком, Ядром — всем, кроме того единственного, чего показывать было нельзя. А он держал ровный темп человека, у которого еще не кончились ходы. Тройное ядро против Третьего Круга — это все-таки был неравный бой.

И сверху был его гений, который читал меня раньше, чем я заканчивал движение. Мне было нечего ему показать. И тогда я сделал то, что делал всегда, когда грамотный бой оказывался проигрышным.

Бросил защиту и пошел в размен удара на удар.

Это было неграмотно, и я это знал. Стиль, где забываю про оборону, прусь вперед и встречаю телом и броней все, кроме самого тяжелого, лишь бы достать самому, был не только крайне рискованным, но и максимально нерациональным.

Но за спиной у меня была выносливость Практика и очищенное тело, которое держало то, от чего обычный Маг сложился бы на раз-два. Эта выносливость не раз вытаскивала меня из ям, в которые загоняла жизнь.

Я перестал уходить от его лезвий. Начал принимать их на броню, шагал сквозь них и бил, бил, бил, навешивая алым по любой грани, что он успевал поставить, не давая ему ни секунды чистой дистанции.

Зал это почуял. Гул над чашей переломился, поднялся выше: до них доходило, что выскочка из провинции не падает, а лезет. И лезет зло.

Михаилу стало труднее. Я это видел: размен ломал ему рисунок — в ближнем его искусство буксовало, и он впервые начал тратиться всерьез. Но он по-прежнему был гением, а гении не растеряются.

Он перестал убегать по прямой, начал уходить рывками с кристальных ступеней, что вырастали и осыпались под ним за миг, ставил между нами короткие глухие барьеры, чтобы выгадать полшага, и точно контратаковал из-за них.

Один такой контр вошел мне под ребра кристальным клином, и я услышал, как внутри что-то хрустнуло, и при дыхании чувствовался прострел. Другой клин разорвал броню на бедре. Я сделал шаг. Каждое его попадание стоило мне крови и боли, но я знал, чем плачу и за что, и не собирался жаловаться на цену.

В этот момент где-то слева, за пеленой своего боя, уловил перемену в шуме шестерок и на долю секунды поднял глаза.

Кавелины нашли ритм. Без Михаила, врозь, они долго не складывались, но они были столичными бойцами турнира, и в итоге опыт и талант взял свое: двое стянулись спинами, прикрывая друг друга, третий пошел в обход, и наш кулак, такой ровный на старте, начал вязнуть.

Ростислав, второй после Михаила, лепил перед нашими целые гроздья лезвий и рвался рывками, как уменьшенная тень своего капитана; Лев, латник, стоял живой стеной и не пускал к себе никого.

Наших начали теснить. Наташа выровняла было, взлетев на двух своих парящих клинках. Ударила сверху, наливая двуручник весом в миг удара, и проломила одну связку, но другую тут же стянули заново.

И тогда я снова поймал краем Ока то, чего не понял. Виктор продолжал стрелять, но вдруг из его пистолетов хлестнула не водная магия, а пламя. Золотое пламя.

Я увидел его на долю мгновения, между двумя ударами Михаила. Чистое золото. И там, где оно касалось кристалла, кристалл не мутнел и не просто крошился, как от моего алого, а вскрывался насквозь, разом, будто его не было вовсе.

Дальше я не мог смотреть, но слушал комментатора, очень удачно тоже сосредоточившегося на новой магии Виктора. Он перевел стволы, ударил одной длинной золотой плетью поперек, и три кавелинских построения, которые ребята не могли проломить, рухнули за один проход. Их строй вскрылся.

Наши вошли в брешь и троих столичных вынесли почти разом: Ян свалил одного тенями со спины, Яков — второго в упор, Наташа — третьего сверху. Шестеро стало тремя.

Но Виктор?.. Я не понимал, что вижу. И, что было важнее, судя по лицам наших, по тому, как в тот миг дернулась Наташа, как застыл на полушаге Артем, этого не понимал никто. Виктор был Магом воды, мы все это знали. Откуда взялось это золотое пламя?

Однако оно иссякло так же внезапно, как вспыхнуло. Залпы золота захлебнулись, погасли, а сам Виктор качнулся, осел на пятки и завалился набок, выронив пистолеты, пустой до самого дна.

Что бы это ни было, оно выпило его досуха за один разменный отрезок. Наших осталось пятеро на ногах против троих. Но от такого поворота оставшиеся трое Кавелиных вошли в неистовство.

Я выхватывал все это кусками.

Бой, до того еще хоть как-то расчерченный, рассыпался в хаос, в свалку, где каждый бил во все, что двигалось. И в этой свалке один из них, у кого еще держался полный кристалл, сделал то, чего на турнире делать так-то нельзя.

Он собрал длинный граненый клин и послал его не туда, куда бьют, чтобы вывести из боя. Послал в грудь и лицо. Осознанно. В Катю.

Я услышал короткий, оборвавшийся вскрик, который ни с чем не спутаешь. Катя ушла на рефлексе, использовав молнию, чтобы подстегнуть свое движение. Ушла достаточно, чтобы клин не вошел туда, куда метил, но недостаточно, чтобы уйти полностью: грань распорола ей плечо, вторая — скулу, и она упала на колено, зажимая лицо.

На экранах над чашей это показали крупно, во весь рост, и стотысячный зал ахнул разом. Яков заревел.

Этот низкий, нутряной звук без слов я тоже знал и знал, что сейчас будет. Яков бросил всякую защиту, как бросил ее я, и кинулся на того, кто ударил Катю, в лоб, напролом. От