Ян довершил: его тени уже стояли вокруг, и одна из них перехватила отступающему руку, сложив ее в локте не туда, куда сгибается рука. Я услышал сухой треск и крик, и кристалл осыпался с переломанной кисти пылью. Осталось двое.

Но и нам это стоило немалого. Пока Яков и Ян ломали одного, латник достал Наташу: ее стальной доспех, который весь бой ускорял ей маневры, поймал тяжелый граненый таран в бок, и кристалл вошел глубоко в сталь. Она устояла на ногах, но левая рука повисла, и парящие клинки просели к земле. Было очевидно, что она уже не продолжит.

Две группы стачивали друг друга в труху. На поле уже почти не осталось целых: Виктор лежал, Катя на колене зажимала лицо, Артем держался, но сильно хромал, Наташа с одной рукой, Яков с рассеченным плечом. У Кавелиных на ногах оставалось всего двое, но они были относительно более целыми.

В моем бою за это время накопился свой перелом. Михаил отступил на полшага дальше, чем отступал прежде, разорвал дистанцию, которую я весь бой не давал ему рвать, и встал. А я почувствовал, как меняется его кристалл.

Он перестал лепить быстро и текуче, как лепил до сих пор. Замедлился, собрался, и новый кристалл рос иначе: медленнее, плотнее, тяжелее. Я видел Оком, как обычная прозрачная грань темнеет до густого, почти черного блеска, как уплотняется до того, что начинает гнуть свет вокруг себя.

Это была не просто другая фигура, а другая прочность. Это было особое телосложение. Мне, конечно, было грех жаловаться, но этот парень явно выбил генетический джекпот.

Я ударил в свежий темный барьер, что он поставил между нами. По привычке, с алым пламенем на полную, тяжелым навесом сверху. Топор пришел всей своей массой, всем разгоном, и алый огонь лизнул грань.

Но грань не осыпалась.

Топор отскочил. Лезвие, которое весь бой крошило его кристалл в пыль, ушло в сверхплотную форму, как в наковальню, и спружинило назад, вернув мне в руки и плечи всю отдачу.

Алое пламя держалось на кромке, жгло, но не вгрызалось, потому что эта плотность была уже выше того, что я мог взять пламенем на предельной мощности. Интрига кончилась ровно здесь. Единственное, чем я доставал его весь бой, перестало работать.

Михаил не дал мне время на то, чтобы это переварить.

Он вылепил из этой новой плотной формы копье. Не гроздь тонких лезвий, какими сыпал прежде, а одно большое кристальное копье, темное, тяжелое, в рост, и послал его в меня одним прямым выпадом.

Я понял в момент, когда оно сорвалось, что не успеваю уйти. Понял это всем телом и сделал единственное, что оставалось: вскинул топор поперек, плашмя, всей широкой плоскостью лезвия в блок, подставил под удар сорок килограммов железа и встретил копье ими.

Сверхплотный кристалл пробил топор насквозь.

Увидел я это близко, на расстоянии буквально вытянутой руки. Темное острие вошло в плоскость лезвия и прошло его, как прошло бы доску. Железо лопнуло.

Топор, служивший верой и правдой два года, лопнул в моих руках, разлетелся, и осколки железа, выбитые из моего же оружия, хлестнули мне в грудь и в лицо. Я почувствовал, как несколько коротко и горячо вошли в скулу, в лоб, в щеку, как один прошел вскользь у самого глаза.

От удара меня отбросило на шаг и развернуло. Само копье, потеряв в топоре часть хода, ушло мне вдоль ребер, не пробив броню насквозь, но добавив к сломанному ребру еще одно.

Я устоял. Остался в сознании, остался на ногах, удержался, но в руках у меня осталось только топорище, концентрация была сорвана, глаза заливала кровь. Я стоял и смотрел на Михаила, а он смотрел на меня, опустив руку, и больше не атаковал, потому что атаковать было уже не нужно. Он это видел.

Голову я повернул к нашим, но раньше, чем увидел их самих, увидел экраны над чашей. Комментатор как раз показывал зрителям то, что простым глазом из трибун было не разобрать.

Пятеро искалечены и лежат на полу арены без движения либо стоят на коленях, не в силах встать. Один Ян выглядел нормально, хотя и стоял, шатаясь, будто его можно сдуть взмахом руки. У противников при этом лежали все шестеро. Так что на бумаге, чисто по числу, ребята победили.

Вот только напротив меня стоял Михаил Кавелин, совершенно целый. Я разжал руку и уронил обломок топора в песок.

— Мы сдаемся, — сказал я, и эти слова прокатились по всей стотысячной чаше.

Комментатор объявил победу команды столичной Академии, и чаша взорвалась, но в этом реве я уже почти ничего не различал. Не было ни чувства стыда, ни злости. Я видел исход с первой минуты и шел до конца не потому, что верил в другой вариант, а потому, что иначе не умел.

Поле после финала пустело долго. Большую часть участников с него уносили, а не уводили. Многие были без сознания. Награждение, как объявил комментатор, будет общим в самом конце, после индивидуального этапа. Тогда же раздадут и медали, и звания. Сейчас всех уносили лечить.

Шел я сам, и это было почти роскошью на фоне остальных. Ребра простреливало на каждом вдохе, бедро жгло, лицо саднило, но ноги несли, и я успел дойти до ворот прежде, чем меня кто-то подхватил под локоть.

У самых ворот меня нагнал Михаил и остановился рядом.

— Чисто дрался, — сказал он и продолжил без перехода: — Тебе повезло, что мы отложили наш спор до личного турнира.

Я посмотрел на него. Кровь подсыхала у меня на скуле и стягивала кожу.

— Повезло, — согласился.

— Не обольщайся этим. — Он смотрел ровно, без злорадства, и оттого слова весили больше. — Там не будет иначе. Запомни сегодняшнее.

Он чуть наклонил голову, не то прощаясь, не то ставя точку, повернулся и ушел к своим.

Я нашел взглядом Яна. Он стоял у стены лазаретного навеса целый, но пустой до самого дна. На экране показали повтор его финального трюка. После того как все наши попадали, они с латником должны были вынести друг друга, но Ян в последний момент просто растворился, уйдя в собственную тень, пропустил последний таранный удар сквозь себя, как сквозь дым. Но этот прием, похоже, выжал его досуха.

Я подошел и поднырнул ему под руку.

— Идем.

Он не стал спорить, что само по себе говорило,