Назад к залу я шел медленнее, чем оттуда, потому что нес обратно то, чего не было по дороге туда, и не знал еще, как это положить перед ребятами.

Они все были там же, где я их оставил, и, когда вошел, тренировка сама собой остановилась. Они не спрашивали, а просто смотрели, и я понял, что провели они весь этот час в том же натянутом молчании, гадая, что ректору от меня понадобилось.

— Ну, — не выдержал Артем, — чего хотел? Снять с турнира решили, что ли, чтоб Михаилу дорогу не загораживал?

— Перевод предложил, — сказал я. — Сюда, в столичную Академию. Со следующего года.

Тишина после этих слов была короткой и густой.

— И все? — Артем недоверчиво хмыкнул. — Вот так пришел к нему, и он тебе раз — третий курс столичной академии? Да сюда родовых-то с боем берут.

— Все. — Я пожал плечами. — Сказал, сила во мне не по Кругу, и что в Вязьме такая сила пропадет зря. А тут залы, наставники, библиотеки. Сказал, и семью перевезут, и денег дадут, и жилье. Все, как полагается, когда хотят заполучить.

Катя смотрела широко раскрытыми глазами, и я видел, как в них борется радость за меня с чем-то еще, тревожным, чего она сама стеснялась.

— Сашка, да это же… — Она запнулась, после чего все-таки решила не показывать искренних мыслей. — Это же невероятная возможность! Столица! Здесь все по-другому.

— Поздравляю, — сказал Ян негромко, и в его спокойном лице ничего не дрогнуло. — Ты правда заслужил.

— Заслужил, — эхом отозвался Виктор от стены и больше ничего не прибавил, как всегда.

И только Артем стоял, скрестив руки, и на лице у него было написано то, чего никто, кроме меня, ставшего свидетелем его пьяной исповеди, может, и не заметил бы. Та коротенькая, против воли проступившая тень, какая бывает, когда хвалят не тебя, а того, кто рядом. И ты вроде рад за него, а все же где-то под ребрами скребет.

Я не держал на него за это зла. Это было по-человечески, и он сам злился на себя за это сильнее, чем я мог бы на него злиться.

— Везет же некоторым, — буркнул он, и в этом «везет» было больше, чем зависть, но меньше, чем обида, обычное живое.

— Я еще не согласился, — сказал им.

Они посмотрели на меня иначе.

— Не согласился? — переспросила Катя.

— Нет. Сказал, подумаю. — Я подошел и сел на скамью рядом с ней, поставив локти на колени. — Может, и откажусь, если честно.

— Откажешься? — Яков нахмурился. — От столицы? Саш, ты в своем уме? Это же…

— Это столица, я знаю. — Я качнул головой. — Но без вас. И бросать вас я не хочу. Думаете, мне охота начинать все заново, в чужом городе, среди чужих, без единого знакомого лица? — Я обвел взглядом всех по очереди. — И потом, не так уж велика разница. Учение в Империи одно, что в столице, что в Вязьме, Дух один. Где ни учись, а Круги одинаковые, и Стены одинаковые, и служба одна. Разница есть, не спорю, но не такая, чтоб ради нее своих за полпланеты бросать.

Я говорил это, и часть сказанного была правдой, а часть была тем, что говорилось вслух вместо того, чего сказать не мог. Про наместника и лишние глаза, про то, что в столице мне дышать будет нечем, молчал.

И они не знали, отчего я на самом деле тяну с ответом, думая, что тяну из-за них. Пусть думают. Тем более тут я не обманывал даже наполовину.

И увидел, как у них отлегло. Не разом, не у всех одинаково, но отлегло. Катя выдохнула и наконец отняла руку ото рта. Яков хмыкнул и тяжело, по-своему хлопнул меня по плечу. Даже Ян чуть наклонил голову, и в этом наклоне я прочел облегчение.

— Ну и дурак был бы, если б согласился, — заключил Артем, к которому вернулся обычный его задор. — Кто бы мне тогда мозги вправлял?

— Тебе, чтобы мозги вправлять, никакого столичного обучения не хватит, — отозвался Яков, и Катя тихо, с облегчением засмеялась.

Натянутая струна, что висела в зале, на мгновение ослабла.

Они разошлись по залу, возвращаясь к тренировке, и тишина в зале снова стала прежней, без той натянутости. Я посидел еще немного на скамье, глядя, как они расходятся, и встал, чтобы идти за топором.

И тут заметил, что Наташа не ушла со всеми. Она ждала, пока остальные отойдут подальше, и, когда они отошли, подошла, села рядом и произнесла негромко, одними губами почти, чтобы не слышал никто.

— Саша.

Я повернулся к ней вполоборота. Она молчала какое-то время, глядя перед собой на зал и ребят, и я не торопил ее. Потому что знал: слова ей даются не так легко, как другим, и что, если решила что-то сказать, она скажет, когда их соберет.

— Ты волен, — тихо и ровно сказала наконец, — поступать как считаешь правильным. Это твое и больше ничье. — Она помолчала. — Если выберешь столицу, никто тебя не осудит. Я не осужу. Это правильный выбор, умный, и любой на твоем месте его бы сделал, и был бы прав. — Она впервые повернула ко мне лицо. — Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни решил, я приму это и поддержу тебя.

Я смотрел на нее и не находил что ответить, потому что-то, что просилось на язык, говорить было нельзя ни ей, ни себе.

— А еще, — добавила Наташа, и я уловил под ровным голосом что-то, чего она не прятала на этот раз, — я рада, что ты не сказал ему «да» сразу. Не знаю почему. Рада, и все.

Она никогда не ждала ответа, потому что вообще не из тех, кто говорит, чтобы услышать в ответ. Она подобрала с пола свои клинки, подняла их в воздух одним движением кисти, встала и пошла прочь, не оглянувшись. И клинки поплыли за ней следом, как стайка рыб.

Я остался сидеть спиной к стене, и смотрел ей вслед, пока она не дошла до Кати и не опустилась рядом с ней на скамью. И думал.

Думал, что, может быть, я