— Не понимаю, к чему вы ведете, — сказал я, хотя уже понимал.

— Веду я вот к чему. — Он отошел от своей плиты, заложил руки за спину. — Я предлагаю вам перевод. В нашу Академию со следующего года, сразу на третий курс. Полноправным студентом третьего курса столичной Академии. Все, что вы прошли в Вязьме, мы зачтем, разумеется.

Я ждал, что он скажет дальше, потому что это явно было только началом.

— Подумайте, что это значит, — заговорил он ровно, по-деловому, как человек, привыкший, что слова его стоят дорого. — Вы видели уровень наших студентов, оборудования. То, на что вы в Вязьме потратите три года, здесь вам разложат по полкам за один. Человек вашей силы, поставленный в наши условия, через пять лет будет стоять там, куда из Вязьмы не доходят и за двадцать.

— А после учебы? — спросил я.

— После учебы — служба, как у всех. — Он не стал прятать этого, и за прямоту я мысленно зачел ему очко. — Из нашей академии распределяют на Стены, как и из любой — таков порядок, и вас он не обойдет. Но распределяют из столицы шире и дальше, не туда, куда уездных, и, скорее всего, не туда, куда пойдут ваши товарищи. — Подоплеку моего вопроса он тоже понял правильно. — Это вам действительно надо понимать сразу. Несколько лет вы прослужите там, куда пошлют, и, по всей вероятности, в стороне от своих. — Он чуть качнул головой. — Но, отслужив, вольны вернуться. Хоть в Вязьму, если потянет. Никто вас тут цепями держать не станет. После Третьего-Четвертого Круга обучение и окружение уже не так важно, как опыт и накопление ресурсов. Эликсиры, которые нормально воздействовали бы на таких сильных Магов, это что-то уровня сокровища, и заполучить хотя бы один такой за всю жизнь — уже успех. Так что, до тех пор, пока не станете достаточно сильным, чтобы начать считаться национальным резервом, вы будете вольны идти по своему пути. Если, конечно, он не уйдет в тупик.

Ректор замолчал, прошелся к окну и обратно, и я понял, что главное он приберег и сейчас выложит.

— И вот что еще, Червин. — Голос его стал мягче, без нажима, и от этой мягкости я насторожился сильнее, чем от всего сказанного раньше. — Я знаю, кто вы. Безродный из детдома, за вами никого и ничего. Я говорю это не чтобы задеть, а чтобы вы поняли: здесь это не помеха. Решите перебраться — мы вам поможем. Дадим полноценную квартиру или даже дом. Семью вашу, если есть кого, перевезем в столицу и устроим, дадим работу, дадим где жить. На вас экономить никто не станет, потому что вы того стоите. Здесь вы сможете стать тем, кем родились бы, будь у вас другая кровь.

Вот теперь он сказал все. А я наконец подвел счет двум вариантам.

В одном столбце было то, от чего трудно отмахнуться. Я не был просто способным безродным, которого терпят, я был последним из главной ветви Ясеневых и однажды собирался поднять то, что осталось от рода, из ничего. Для такого дела все, что он предлагал, было не пустым звуком. Сила, которую мне дадут в кратчайшие сроки. Связи, которые сами липнут к тому, кто учился в столице, а не в уезде. Деньги на семью, на всех, кого я оставил в Мильске, но не собирался забывать.

А в другом столбце была одна-единственная вещь, которая перевешивала весь первый.

Столица — вотчина Кавелиных. Здесь их больше, чем где бы то ни было на планете, и сильных Магов больше, и глаз вокруг больше, чем я мог себе позволить. В Вязьме на меня смотрел один Борис Романович, Пятый Круг, и тот, кажется, решил молчать о том, что увидел, если что-то все-таки заметил.

Здесь на меня будет смотреть этот Седьмой Круг, и не он один. А главное, где-то здесь, в этом самом городе, сидел имперский наместник, Маг Эфирной Сферы. Тот, кому подчинены Орлы Сияния, тот, чье внимание к одному человеку, как говорил Селезнев, никогда не кончалось ничем хорошим.

Один раз пройти мимо такого внимания можно. Но жить под ним годами, изо дня в день держа Кольцо ровным под взглядами тех, кто способен заглянуть глубже Первого Круга, означало рано или поздно дрогнуть. Маскировка не выдерживает вечного осмотра.

Достаточно одного раза, одной секунды, как тогда, на экзамене с Наташей, когда я вложил все в последний рывок и она дрогнула на мгновение. Селезнев это увидел.

И были товарищи. Те шестеро, что остались сейчас в тренировочном зале и ждали меня молча. Их я бросать не хотел, и это была не последняя строка в столбце. Далеко не последняя.

Все это я сложил за те несколько мгновений, что он стоял и смотрел на меня, ожидая ответа. И ничего из этого, ни единого слова про Практику, про наместника, про лишние глаза, я не собирался говорить вслух, сказав другое.

— Это большая честь, — сказал я, и это было правдой. — И большое предложение. Слишком большое, чтобы ответить на него сейчас, между двумя боями. Вы позволите мне подумать?

Он смотрел на меня еще мгновение, потом уголок его рта дрогнул не то усмешкой, не то одобрением.

— Позволю. Я бы и насторожился, ответь вы сразу. Кто хватает не глядя, тот и роняет не глядя. — Он вернулся к своей плите. — Думайте хоть до конца турнира. Спешить мне некуда, и назад я свое предложение не возьму. А не надумаете сейчас, — ректор чуть пожал плечами, — на самом деле не так критично. Система академий в Империи одна, Червин, и люди в ней одни, так что рано или поздно мы с вами все равно пересечемся. Лучше бы пораньше, конечно, ради вашего же скорейшего роста, но, опять же, на том уровне, где вы окажетесь уже через пять-десять лет, место и окружение перестанет играть большую роль.

— Благодарю, — сказал я и поклонился ровно настолько, насколько следовало, не ниже.

— Идите, готовьтесь к финалу, — сказал он, уже отвернувшись. — Завтра вам выходить против Михаила. Жаль будет, если выложитесь не до конца: я хочу посмотреть, на что вы способны по-настоящему.

Дверь затворилась за мной мягко, без звука, стоило выйти, и в коридоре я выдохнул, только