— Береги их, — сказал негромко, так, чтобы слышал я один. — У тебя получается. Лучше, чем ты сам думаешь.

— Может, еще свидимся, — ответил я.

Потому что хотелось, чтобы это было правдой, а не потому, что верил.

— Может, и свидимся. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни горечи, ни особой надежды. — Мир хоть и большой, а тесный.

Он убрал чемодан под койку, обвел взглядом нас всех разом и лег поверх одеяла, не раздеваясь, лицом к стене. Больше в тот вечер он не сказал ничего, и мы тоже примолкли. Долго еще никто не гасил лампу, будто, пока горит свет, за ним не придут.

* * *

Я проснулся раньше всех, по привычке.

Койка Виктора у дальней стены была пуста. Чемодана не было. Судя по всему, его забрали тихо, среди ночи, как он и сказал. И никто из нас не услышал.

* * *

Заживало на мне быстро, как всегда. На третий день после финала группового этапа меня уже выписали. Тем временем уже вовсю шли бои индивидуального этапа, но благо я ничего не пропускал, отлеживаясь.

В отличие от групповых боев, где было адекватное количество команд, на индивидуальный записалось в общем счете около шестисот человек, и проводить классические бои по турнирной сетке было бы слишком долго. Поэтому формат выбрали другой.

Свалка. Все против всех. В четыре раунда. Первый раунд оставлял сотню. Второй двадцать. Третий семь. И уже эти семеро сходились в финале.

При этом, чтобы те, кто участвовал в групповых, смог достаточно восстановиться для участия в индивидуальных, были введены правила.

В первом раунде сражаются те, кто записан только на индивидуальный турнир, а также те из группового, кто выбыл в одной тридцать второй или в одной шестнадцатой.

Во втором раунде — сотня лучших из первого раунда плюс те, кто выбыл на одной восьмой и одной четвертой группового. А в третьем раунде — двадцать лучших из второго плюс бойцы из четверки лучших группового тура. Поэтому мне предстояло сражаться только в третьем раунде, а до этого было еще три дня.

Наташу с самыми серьезными из всех, кроме меня, ранами, выписали вчера. Так что все уже были в наших апартаментах в академии, и я, прежде чем идти к ним, решил прогуляться по городу, чтобы очистить голову и проветриться.

Город давил спокойствием. Проспекты, гладкие, как столешница, бесшумные экипажи, идущие по ним сплошным ровным потоком, и над верхушками зданий — легкая дымка Духа. Я не торопился — идти было решительно некуда.

Михаила успел очень близко оценить в нашем предыдущем бою, и оценка была не из приятных. Дело было даже не в том, что он гений, и не в особом телосложении, хотя и то и другое было важными факторами.

Дело в том, что я уже знал, чем кончится наша следующая встреча, если она случится в финале. Топор Большого остался в прошлом, и чинить там было нечего. В финале меня выручит топор из арсенала Академии — тоже духовное оружие, но это будет не то же самое.

Стать резко сильнее за пять дней я тоже не мог. Эта дверь была заперта, и заперта мной самим. Кольцо сложилось всего ничего назад, Ядро еще оседало, центры приучались стоять вместе, и кинуться в новый прорыв так скоро, значило не вырасти, а надорвать едва схватившуюся постройку.

Симонов сказал мне про это прямо, взяв слово выдержать перерыв, и он был прав. Поспешишь сейчас — запорешь все, что будет после. Так что силы взять было неоткуда — ни снаружи, ни изнутри.

Оставалось одно: выйти и выложиться насколько хватит. Дотянуть докуда смогу, а дальше по обстоятельствам. Решение было невеселое, но твердое и правильное, а, приняв его, я перестал об этом думать, просто пошел смотреть город.

Гулял долго, бесцельно, сворачивая туда, где меньше народу, потому что от толпы за время турнира устал не меньше, чем от лазарета. Думал о всякой ерунде.

Например, что в столице совсем не пахнет городом. Ни лошадьми, ни дымом, ни едой из открытых дверей, как в Вязьме или дома. Пахло ничем — чисто, почти стерильно, и только у площадей тянуло сладким от еды, которую выдавали прямо из стенных автоматов.

В какой-то момент мостовые под ногами незаметно сменились. Гладкие проспекты остались позади, плиты пошли чуть щербатые, дома сдвинулись и потемнели, и я сообразил, что забрел в кварталы, которые здесь, должно быть, считались дном. По столичным меркам, конечно.

Заметил это, но не встревожился. Для здешних обывателей мой уровень был попросту недосягаем: кто бы ни вышел из подворотни, я снес бы его одной левой. Круг и в столице считался привилегией аристократии или их подчиненных, каковых в трущобах вряд ли водилось много. Так что я спокойно шел дальше в темнеющие переулки, как у себя во дворе.

И вот тут оно проснулось.

Внутри, под ребрами ниже Кольца что-то тихо шевельнулось — чужое, знакомое и забытое разом. Я остановился. Узнал не сразу, а когда узнал, по спине прошел холод.

Это была та самая энергия, которую я поймал от капитана латников. В бою, что казался мне давно закрытым, хотя произошел всего полторы недели назад или около того.

Тогда я решил, что их атака просто сорвалась и рассеялась. Но, похоже, она не сорвалась. Она вошла и все это время сидела во мне, только сейчас, в пустом переулке, дав о себе знать.

Я обратил на нее Око, но не нашел ничего. Око показывало мне все тело, показывало даже пыль Духа в воздухе, а эту дрянь не локализовывало, будто ее и не было, хотя я ее ясно чувствовал.

Попробовал прикинуть, что это. Сидит во мне давно и не трогает. Значит, не для вреда. Будь это оружие, оно бы сработало в бою тогда, по горячему, а не дремало днями. Стало быть, не убивать меня хотели. Тогда зачем?

Ответ нашелся сам собой: метка, указатель. Маяк, по которому кто-то меня держит на привязи, как держат бирку на лапе у птицы.

Мысль была неуютная, и стало еще неуютнее, когда энергия вдруг качнулась и потекла наружу. Я попробовал придавить ее Духом, прижать обратно. Дух прошел сквозь нее, как рука сквозь дым. Давить было нечего и нечем.

Если это маяк и он сейчас сработал, то худшее место для меня было именно в глухом переулке, где нет ни одного свидетеля. Лучше