— Извините меня за вчерашнее… Мне кажется, вам было неприятно…

Тон был вежливый, даже почтительный. Куда девалась эта назойливость насекомого, так досаждавшая Дарагану?

— Вчера… я хотел догнать вас на улице… Вы ушли так внезапно…

Молчание. Но оно не было угрожающим.

— Знаете, я читал несколько ваших книг. В частности, «Черный цвет лета»…

«Черный цвет лета». Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что речь действительно идет о романе, который он написал когда-то. Его первая книга. Как это было давно…

— Мне очень понравился «Черный цвет лета». Это имя в вашей записной книжке, о котором мы говорили… Торстель… вы упоминали его в «Черном цвете лета».

Дараган совершенно этого не помнил. Как, впрочем, и всю книгу.

— Вы уверены?

— Вы просто упоминаете это имя…

— Мне бы надо перечитать «Черный цвет лета». Но у меня не осталось ни одного экземпляра.

— Я могу одолжить вам мой.

Тон показался Дарагану более сухим, более дерзким. Наверно, он ошибался. Из-за слишком долгого одиночества — он ни с кем не разговаривал с начала лета — вы становитесь обидчивы и недоверчивы к себе подобным и рискуете ошибиться в их оценке. Нет, они не так злы, как кажется.

— Вчера мы не успели поговорить подробнее… Но что вам, собственно, надо от этого Торстеля?..

К Дарагану вернулся веселый голос. Достаточно было с кем-то поговорить. Так гимнастика возвращает вам гибкость.

— Судя по всему, он замешан в одном давнем происшествии… В следующий раз, когда мы увидимся, я покажу вам все документы… Я сказал вам, что писал об этом статью…

Итак, этот человек хочет увидеться с ним снова. Почему бы и нет? С некоторых пор что-то в нем протестовало при мысли, что новые люди могут войти в его жизнь. Но иногда он чувствовал себя пока готовым для общения. День на день не приходился. Он сказал в трубку:

— Так что я могу для вас сделать?

— Я должен уехать на два дня по работе. Позвоню вам, когда вернусь. И мы договоримся о встрече.

— Если хотите.

Настроение его со вчерашнего дня изменилось. Наверно, он был несправедлив к этому Жилю Оттолини и видел его в дурном свете. Это из-за телефонного звонка в тот вечер, резко вырвавшего его из полусна… Звонка, такого редкого в последние несколько месяцев, что он напугал его и показался столь же угрожающим, как если бы в его дверь постучали на рассвете.

Ему не хотелось перечитывать «Черный цвет лета», наверняка у него возникнет впечатление, что роман написал кто-то другой. Он просто попросит Жиля Оттолини сделать ксерокопии страниц, где идет речь о Торстеле. Хватит ли этого, чтобы о чем-то ему напомнить?

Он открыл записную книжку на букве «Т», подчеркнул синей шариковой ручкой «Ги Торстель 423 40 55» и поставил рядом с именем вопросительный знак. Он переписал все эти страницы из старой записной книжки, удалив имена тех, кого уже не было в живых, и устаревшие номера. Вполне возможно, Ги Торстель пробрался наверх страницы, когда он на минуту отвлекся. Надо найти старую записную книжку, которой, наверно, лет тридцать, и, может быть, его память проснется, когда он увидит это имя среди других имен из прошлого.

Но у него не хватало духу сегодня рыться в шкафах и ящиках. Тем более перечитывать «Черный цвет лета». Впрочем, с некоторых пор он читал только одного автора: Бюффона[3]. Он буквально оживал от этого ясного стиля и жалел, что не испытал на себе его влияния: писать романы, героями которых были бы животные и даже деревья или цветы… Спроси его кто-нибудь сегодня, каким писателем он мечтает быть, он бы без колебаний ответил: Бюффоном деревьев и цветов.

Телефон зазвонил во второй половине дня, в то же время, что и в прошлый раз, и он подумал, что это опять Жиль Оттолини. Но нет, женский голос.

— Шанталь Гриппей. Помните? Мы с вами виделись вчера с Жилем… Я не хотела вас беспокоить…

Слабый голос пробивался сквозь треск в трубке.

Молчание.

— Мне очень нужно с вами увидеться, месье Дараган. Чтобы поговорить о Жиле…

Теперь голос звучал ближе. Судя по всему, эта Шанталь Гриппей преодолела свою робость.

— Вчера вечером, когда вы ушли, он испугался, что вы на него рассердились. Он уехал на два дня в Лион по работе… Мы не могли бы с вами увидеться ближе к вечеру?

В тоне этой Шанталь Гриппей прибавилось уверенности, так ныряльщик, помедлив несколько мгновений, бросается в воду.

— Часов в пять, вас устроит? Я живу на улице Шарон, сто восемнадцать.

Дараган записал адрес на той же странице, где стояло имя: Ги Торстель.

— На пятом этаже, в конце коридора. Внизу на почтовом ящике есть карточка. Там написано Жозефина Гриппей, но я изменила имя…

— Улица Шарон, сто восемнадцать. В шесть часов вечера… пятый этаж, — повторил Дараган.

— Да, все верно… Мы поговорим о Жиле…

Она повесила трубку, а произнесенная ею фраза «Мы поговорим о Жиле» все звучала в голове Дарагана как концовка александрийского стиха. Надо будет спросить ее, почему она изменила имя.

* * *

Дом был кирпичный, повыше других и чуть в глубине. Дараган предпочел подняться на пятый этаж пешком, чем ехать в лифте. В конце коридора на двери белела визитная карточка с именем «Жозефина Гриппей». «Жозефина» было зачеркнуто и вписано фиолетовыми чернилами «Шанталь». Он поднял руку, чтобы позвонить, но дверь открылась. Она была в черном, как и вчера в кафе.

— Звонок не работает, но я услышала ваши шаги.

Девушка улыбалась и так и стояла в дверном проеме. Казалось, она не решается его впустить.

— Если хотите, мы можем пойти куда-нибудь выпить, — сказал Дараган.

— Нет, что вы. Входите.

Комната средних размеров, справа открытая дверь. Судя по всему, она вела в ванную. С потолка свисала голая лампочка.

— У меня тесновато. Но здесь нам удобнее будет поговорить.

Она направилась к маленькому письменному столу из светлого дерева между двумя окнами, взяла стул и поставила его у кровати.

— Присаживайтесь.

Сама она села на край кровати или, вернее, матраса, так как пружинной сетки у кровати не было.

— Это моя комната… Жиль нашел для себя побольше в Семнадцатом округе, сквер Грезиводан.

Разговаривая с ним, она подняла голову. Он предпочел бы сесть на пол или рядом с ней на край кровати.

— Жиль очень рассчитывает на вашу помощь, чтобы написать эту статью… Знаете, он ведь написал книгу, но не решился вам об этом сказать…