— Вот ваше добро, — сказал он Дарагану тем же ироничным тоном, который словно бы скрывал какую-то неловкость.

И он достал из кармана пиджака записную книжку. Положил ее на стол, накрыв ладонью с растопыренными пальцами. Казалось, ему не хотелось отдавать ее Дарагану.

Девушка держалась чуть поодаль, как будто старалась не привлекать к себе внимания, брюнетка лет тридцати с волосами до плеч. В рубашке и черных брюках. Она бросила на Дарагана встревоженный взгляд. У нее были высокие скулы и раскосые глаза, и он подумал, что она, возможно, вьетнамского происхождения — или китайского.

— А где вы нашли эту книжку?

— На полу под банкеткой в буфете, на Лионском вокзале.

Он протянул ему записную книжку. Дараган сунул ее в карман. Действительно, он вспомнил, что в день отъезда на Лазурный Берег приехал на Лионский вокзал загодя и сидел в буфете на втором этаже.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил назвавшийся Жилем Оттолини.

Дарагану хотелось покинуть их немедленно. Но он передумал.

— Швепс.

— Попробуй найти кого-нибудь, чтобы принял заказ. Мне кофе, — сказал Оттолини, повернувшись к девушке.

Та тотчас поднялась. Судя по всему, она привыкла ему повиноваться.

— Для вас, наверно, было неприятностью потерять эту книжку…

Он улыбнулся странной улыбкой, показавшейся Дарагану наглой. Но возможно, это было от неловкости или робости.

— Знаете, — сказал Дараган, — я практически никому больше не звоню.

Тот бросил на него удивленный взгляд. Девушка вернулась к их столику и села на свое место.

— Они в это время не обслуживают. Сейчас закрываются.

Впервые Дараган услышал голос этой девушки, хрипловатый голос, в котором не было легкого южного акцента ее соседа. Скорее парижский выговор, если это еще что-нибудь значит.

— Вы работаете поблизости? — спросил Дараган.

— В рекламном агентстве на улице Паскье. Агентство «Свертс».

— И вы тоже? — Он повернулся к девушке.

— Нет, — сказал Оттолини, не дав девушке времени ответить. — Она сейчас не работает. — И снова эта натянутая улыбка. Девушка тоже улыбнулась.

Дарагану не терпелось проститься. Если он не сделает этого сейчас же, удастся ли ему вообще от них избавиться?

— Я буду с вами откровенен… — Он наклонился к Дарагану, и голос его стал как будто выше.

Дараган ощутил то же чувство, что и вчера по телефону. Да, этот человек назойлив, как насекомое.

— Я позволил себе полистать вашу записную книжку… простое любопытство…

Девушка отвернулась, делая вид, будто не слушает.

— Вы на меня не сердитесь?

Дараган посмотрел ему прямо в глаза. Тот выдержал его взгляд.

— С какой стати мне на вас сердиться?

Молчание. Он все же опустил глаза.

Потом, тем же металлическим голосом:

— Есть кое-кто, чье имя я нашел в вашей записной книжке. Я хотел бы получить от вас сведения о нем…

Тон стал почти смиренным.

— Простите мою нескромность…

— О ком идет речь? — нехотя спросил Дараган.

Ему вдруг неудержимо захотелось встать и пройти быстрым шагом к открытой двери на бульвар Осман. И вдохнуть свежего воздуха.

— О неком Ги Торстеле.

Он произнес имя и фамилию, отчетливо выговаривая каждый слог, словно чтобы пробудить дремлющую память своего собеседника.

— Как вы сказали?

— Ги Торстель.

Дараган достал из кармана записную книжку и открыл ее на букве «Т». Он прочел имя на самом верху страницы, но не мог припомнить этого Ги Торстеля.

— Я не знаю, кто это может быть.

— В самом деле?

Оттолини выглядел разочарованным.

— Здесь телефонный номер из семи цифр, — сказал Дараган. — Это, должно быть, записано не меньше тридцати лет назад…

Он полистал страницы. Все остальные телефонные номера были сегодняшние. Из десяти цифр. И этой записной книжкой он пользовался всего пять лет.

— Это имя ничего вам не говорит?

— Нет.

Несколько лет назад он выказал бы любезность, которую признавали за ним все. Он сказал бы: «Дайте мне немного времени, чтобы прояснить тайну…» Но слова не шли.

— Дело в одном происшествии, о котором я собрал обширную документацию, — продолжал Оттолини. — Это имя упоминается. Вот…

Он, казалось, вдруг приготовился дать отпор.

— Что за происшествие?

Дараган задал этот вопрос машинально, словно в нем ожила привычная вежливость.

— Очень давнее происшествие… Я хотел написать о нем статью… Вначале я занимался журналистикой, понимаете…

Но Дараган уже слушал его вполуха. И вправду пора было покинуть их как можно скорее, не то этот человек примется рассказывать ему свою жизнь.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Я забыл этого Торстеля… В моем возрасте случаются провалы в памяти… К сожалению, я должен с вами проститься…

Он встал и пожал обоим руки. Оттолини метнул на него суровый взгляд, словно Дараган его оскорбил и он готов был ответить резкостью. Девушка же опустила глаза.

Он прошел к распахнутой настежь стеклянной двери, выходившей на бульвар Осман, надеясь, что тот не загородит ему дорогу. Выйдя, он вдохнул полной грудью. Что за странная идея эта встреча с незнакомцем, ведь он вообще ни с кем не виделся три месяца, и ему не было от этого хуже… Наоборот. В этом одиночестве никогда он не чувствовал себя так легко, переживая занятные моменты экзальтации с утра или вечером, как будто все еще возможно и, по названию старого фильма, приключение ждет на углу улицы…[2] Никогда, даже в летние дни его юности, жизнь не казалась ему настолько невесомой, как с начала этого лета. Но летом все зависает — это «метафизическое» время года, как говорил ему когда-то его преподаватель философии Морис Кавен. Странно, он помнил фамилию «Кавен» и начисто забыл, кто такой этот Торстель.

Еще светило солнце, и легкий ветерок смягчал жару. В этот час бульвар Осман был пуст.

За последние пятьдесят лет он часто проходил здесь, и даже раньше, в детстве, когда мать водила его, чуть выше по бульвару, в большой универмаг «Весна». Но этим вечером столица казалась ему чужой. Он обрубил все концы, которые еще могли связывать его с ней, или это она его отторгла.

Он сел на скамейку и достал из кармана записную книжку. Собрался ее порвать и высыпать обрывки в зеленую пластмассовую урну у скамейки. Но заколебался. Нет, он сделает это позже, дома, один. Он рассеянно полистал книжку. Среди этих телефонных номеров ни один ему не захотелось набрать. И потом, два или три недостающих номера, те, которые что-то значили для него и которые он еще знал наизусть, теперь уже не ответят.

Около девяти утра зазвонил телефон. Он только что проснулся.

— Месье Дараган? Жиль Оттолини.

Голос показался ему менее