Я уже начинаю верить, что вот-вот улизну, но тут что-то мощное сбивает с ног и швыряет на огромный мягкий диван. Наваливается сверху. Меня тычут лицом в обивку, заламывают руки за спину. От зашкаливающего адреналина ничего не соображаю.

— Ула! Куча-мала! — визжат детские голоса, и через мгновение я чувствую два толчка и то, как вес, прижимающий меня к мягкому поролону, увеличивается.

Кислород в легких постепенно заканчивается, дышать нечем, перед глазами разноцветные мушки летают.

— Х-х-х-х… — хриплю беспомощно, пытаясь привлечь внимание к собственному бедственному положению. Убьют ведь, и до пыточной комнаты не дотяну.

— Чего? — безжалостно встряхивает меня Хрусталев.

От этого давление на затылок немного уменьшается, и у меня получается повернуть голову набок.

— З-задыхаюсь, — сообщаю из последних сил. И я не шучу. Эти ребята действительно зажали меня словно в тиски. Аж дурно сделалось. — Клаустрофобия, — добавляю, а вот на слово «наверно» меня уже не хватает.

К счастью, Демид оказывается понятливым маньяком. А может ему просто больше нравится, когда жертвы пребывают в пригодном к мучениям состоянии. Он с легкостью стаскивает со своей спины хохочущих от веселья мальчишек, отправляет их в гараж искать веревки. Ну вот, а я говорила, что у него все для пыток имеется!

Хрусталев тем временем немного приподнимается и переворачивает меня. Теперь мы оказываемся лицом к лицу. Его темные глаза словно притягивают меня. Не могу оторваться, хоть и понимаю, что тону в них с каждой секундой все глубже. А еще чувствую парфюм мужчины — дым, ром, ваниль и корица. Обволакивающий, мрачный, тягучий аромат. Темный, не побоюсь этого слова.

У меня мурашки по коже. Этот близкий контакт совсем не похож на то, что я испытывала с Васькой. Слишком терпко, слишком ярко, слишком глубоко. Хотя никакого интимного подтекста между нами нет и в помине.

«Дяденька, вы точно маньяк?» — так и подзуживает внутри что-то ляпнуть. К счастью, я сейчас не в состоянии особо говорить.

— Все-таки придется по-плохому, — констатирует Демид, касаясь моего лица теплым дыханием. — Я же давал тебе шанс, Медвежаткина, — с деланным сочувствием.

Глава 4

— Я Пчелкина, — возражаю зачем-то шепотом, завороженная темной опасностью, что исходит от мужчины.

Она странно-притягательная и совсем не похожа на ту холодную, с привкусом мерзкой кислоты, которую транслировали бандюганы-коллекторы. Не к ночи будут помянуты!

Логика давно покинула чат, позабыв напоследок поинтересоваться: как именно моя настоящая фамилия способна помочь в патовой ситуации?

Хрусталев пару мгновений молчит, а после рокочет негромко, но вроде с одобрением:

— Уже лучше, Пчелкина. Встаешь на верный путь искреннего покаяния. Еще чуть-чуть, и ты мне душу обнажишь.

«Чего сделаю?» — мои глаза неприлично растут в диаметре и округляются. Мне же не послышалось, он что-то про обнажение сказал?

— Да вы рехнулись! — кряхчу, изо все сил упираясь ладошками в могучую грудь.

Непривычно рельефную и твердую наощупь, надо сказать. Словно скульптуру трогаешь, хотя я вот совсем не фанат всяких мужских торсиков и акцентной мускулатуры. Всегда к этому ровно относилась, считая чем-то второстепенным и вовсе необязательным. Пока собственноручно не прикоснулась и не прочувствовала, так сказать. Теперь понятно, ЧТО женщины в этом находят!

Если бы не жуткая ситуация, я бы гладила и гладила этот великолепный образец мужского тела. К сожалению, оно существует не само по себе, отдельно, а идет в комплекте с головой. Ну и злокозненными намерениями в отношении меня. Так что не время отвлекаться, Настенька!

— Никакой обнаженки, тут же дети! — напоминаю маньяку об очевидном.

Впрочем, один из мальчишек так и заявил, что его ничем уже не удивишь, ибо жизнь эту он целиком и полностью познал. Могу представить, что этот папаша творил на глазах у ребят!

— Ты издеваешься, Пчелкина? — хозяин дома начинает гневаться. Неужели на него так мой отказ раздеваться повлиял? Демид, опираясь на один только локоть, прихватывает мои запястья другой рукой и заводит за голову. — Быстро сказала, как тебя зовут, кто ты, откуда и что делаешь в моем доме! Мне еще детей спать укладывать, а я тут с тобой время теряю! Выбирай: или прямо сейчас во всем признаешься, или я вызываю полицию, пусть сами с тобой разбираются. Мне лишняя головная боль не нужна.

Вот как, скажите, понять этого маньяка? Может, у него биполярочка? То он хочет, чтобы я обнажалась, хотя не могу сказать, что мне особо есть чем похвастать. Наверняка Хрусталев и покрасивее видал. То требует объяснений и строит из себя примерного семьянина. Интересно, что такой, как он, деткам на ночь вместо сказок читает? Криминальную хронику?

— А если быстро во всем признаюсь, то можно не снимать одежду? — уточняю с осторожностью.

С психами же по-доброму нужно, никакой агрессии, чтобы не провоцировать. А на дворе весна, у них и без того обострение.

— Ты совсем в себе? Нахрен мне твоя обнаженка? Не вздумай при детях что-то подобное выкинуть! Тебя кто подослал вообще, Пчелкина? Что за нелепость?

«Сам он нелепость!» — обижаюсь. Хотя, если псих считает вас ненормальной, должно это значить, что с вами как раз все в порядке?

— Теть Тоня подослала, — бурчу. По темным настороженным глазам напротив вижу, что Хрусталев не улавливает смысл. — Антонина Павловна, ваша горничная, — переиначиваю, и тут же ловлю проблеск понимания на лице Демида. — Она сестра жены моего двоюродного дяди… — мой пленитель снова «плывет». — Антонина моя дальняя родственница, — поправляюсь, хотя говорить в стесненных условиях, когда на тебя в прямом и переносном смысле давят, неимоверно сложно. Задачка со звездочкой, можно сказать. — Она приболела и попросила выйти сегодня вместо нее, — Хрусталев сдвигает сурово густые темные брови, и я начинаю тараторить, лишь бы не дать его недовольству прорваться наружу: — Вы ведь не должны были вернуться домой, и значит ничего не узнали бы про подмену. А я все качественно прибрала, не сомневайтесь. Ни пылинки, ни соринки нигде не осталось! — с гордостью заверяю.

Демид бросает многозначительный взгляд на лестницу, где так и мозолит глаза яркий резиновый тапок. М-да, нестыковочка.

— В такой ситуации Антонина должна была сообщить в агентство, через которое я ее нанял, и там бы прислали замену, — замечает холодно Хрусталев.

И он прав, конечно, на все сто прав! Вот только теть Тоня не заболела, а элементарно сжалилась надо мной, дурищей. Отвожу глаза, прикусываю губу, чем, кажется, выдаю себя с головой.

— Что-то ты недоговариваешь, Пчелкина, — тянет хозяин дома.

Вы только посмотрите, какие маньяки внимательные пошли!

— Папа! — бодрый громкий топот ознаменовывает возвращение близнецов. — Там не было велевок, зато