кротовых шкурок и намазать лицо гусиным жиром. Но южным летом вполне можно было обойтись обычным летным шлемом и очками.

Лосев притих в своей кабине. Инженер не спал: он то и дело давал указания относительно собственно полета. В остальном же мы не разговаривали. Мы и без того никогда не были друзьями, но теперь, кажется, и нашему сотрудничеству приходит конец.

Впрочем, штурманом Лосев был отменным. Минута в минуту мы вышли к железной дороге — прямо по курсу блеснули рельсы. Паровоз, выбрасывая из трубы черный дым, тянул за собой вереницу пассажирских вагонов. Теперь не заблудимся.

Полет проходил гладко, без проблем или происшествий. И все же я обрадовался, увидев перед собой ровное летное поле евпаторийского аэродрома. Кто знает, что придет в голову обиженному на меня Лосеву? Вот возьмет и заглушит оба мотора… Но инженер задумал подлость не в воздухе. Он решил достать меня на земле.

Глава 2

Вы свободны, товарищ Вихорев!

Меня никто не трогал ровно три дня после происшествия. Конечно, я приходил с утра на аэродром, но никаких заданий мне не давали. Я слонялся туда-сюда между цехов, а вечером ехал к себе в общежитие. Как выяснилось, дальнейшие испытания взрывателей поручили другому летчику. Меня это не устраивало, и я пошел прямо к директору завода.

В кабинете собралось целое совещание: лично самый важный начальник, его зам, главный инженер и генеральный конструктор бомбардировщика, на котором я летал — Андрей Николаевич Туполев. Когда он приехал? Да кто его знает? Большой человек — сегодня здесь, завтра там.

Туполев выглядел строго и сурово, как царский офицер на параде. Проницательный, даже пронзительный взгляд его глубоко посаженных глаз ясно говорил: если ты прокололся — держись. О пощаде можешь и не мечтать.

Руководители были в строгих костюмах, при галстуках, и я в рабочих брюках и робе почувствовал себя как сантехник на дипломатическом приеме.

— Товарищ Вихорев! — воскликнул директор, увидев меня. — Вы-то нам и нужны. Заходите. Мы как раз обсуждали, что делать с вами дальше.

— А что такого случилось? — я совершенно растерялся.

— Сначала создаем себе трудности, а потом героически их преодолеваем, да? — продолжал напирать директор.

Я перестал что-либо понимать в принципе.

— О чем вы говорите?

— О том, как ты гонял двигатели на взлетном режиме, пока один не отказал. Вот докладная.

Я прочитал отпечатанную копию документа — без подписи. Но мне и так стало понятно, чьих это рук дело.

— Лосев наябедничал? — вырвалось у меня.

Директор забрал у меня бумагу.

— Это не имеет значения. Комиссия, обследовав самолет, согласилась с докладной. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Двигатели были на номинале. За температурой я следил. Оборванный шатун — производственный дефект. Или, может быть, некачественный ремонт.

— Учитывая твою репутацию, к Лосеву доверия больше! — директор хлопнул по столу и повернулся к Туполеву. — Верно, Андрей Николаевич?

Генеральный конструктор примирительно сказал:

— Давайте пока не будем развешивать ярлыки. Алексей Васильевич, почему после отказа двигателя вы не вернулись на аэродром?

— Потому что ваш самолет на одном моторе с полной загрузкой не жужжит и не летит! Бомбить своих же граждан я не собирался.

— Вы руководство по летной эксплуатации читали? Там черным по белому написано: самолет способен лететь без снижения при отказе любого из двигателей, — Туполев смотрел на меня свысока, словно барин на провинившегося крепостного. Казалось, он вот-вот назначит мне сто ударов плетьми.

— Представьте себе, читал. Вот только бомбардировщик не умеет читать, в отличие от меня. Ему наплевать на буквы в умных книжках. Поэтому он «сыпется» вниз. Особенно в жару. Вашему самолету нужны двигатели мощнее. Например, «Испано-Сюиза 12». Или «Мистраль Мажор».

Не стоило так дерзить генеральному, но мне уже было все равно. Выговор — так выговор. Пусть и строгий.

Директор посмотрел на Туполева. Тот едва заметно кивнул. Главный инженер повторил этот жест.

— Придется нам с тобой расстаться, — скучно сказал директор. — Такие летчики нашему заводу не нужны. Пиши заявление по собственному желанию. Скажи спасибо, что не уволили по статье за несоответствие.

Мне показалось, что рухнул мир.

— Постойте… но ведь я заранее предупреждал: в такую жару лететь нельзя.

— Мне не докладывали.

Директор посмотрел на зама и главного инженера.

— Нам тоже, — одновременно ответили оба.

— Решение остается в силе. Возьмите в отделе кадров «бегунок». Вы свободны, товарищ Вихорев!

Я не помнил, как добрался до отдела кадров. Что ж. Пусть увольняют. Может быть, меня и простили бы, признай я вину и согласись с решением комиссии. Но я не буду стелиться и юлить перед начальством. Лосеву подобное поведение больше подходит.

Мое увольнение заняло ровно один день. Видимо, от меня — строптивого испытателя с «особым мнением», давно хотели избавиться. Что ж. Так тому и быть.

Я решил пару дней переждать в общежитии, а потом уже ехать домой в Рыбинск. Может быть, там найдется какая-нибудь работенка для отставного летчика? Но события повернулись так, что я сорвался с места, словно новейший истребитель. Причиной тому была телеграмма. Я получил ее чудом, лишь потому, что вернулся вовремя. Опоздай я или приди раньше хоть на час — моя жизнь пошла бы совсем по-другому.

На вахте, за массивным дубовым столом, сидела Дарья Ивановна — старушка в круглых очках. Кажется, до революции она была служанкой у князей Нарышкиных. Это наложило отпечаток на ее манеру общаться.

Я взял ключи, и побежал было к себе в комнату, но Дарья Ивановна меня вежливо остановила:

— Алексей Васильевич! Вам телеграмму принесли. Вот прямо перед вашим приходом. Я расписалась. Так, конечно, не положено. Только уж больно мальчишка торопился, вот я и…

— Где она? Телеграмма, в смысле?

Дарья Ивановна принялась шарить по ящикам стола.

— Куда же я ее дела? Только что была здесь.

— Потом занесете!

— Подожди… Нашла, кажется!

Я взял в руки бланк с приклеенной лентой. Каллиграфическими буквами было выведено: «Товарищу Вихореву по возможности прибыть Москва, Ходынское поле, ЦКБ-39. Спросить Томашевича».

Кто такой этот Томашевич и зачем я ему понадобился, оставалось только гадать. Но не использовать шанс — преступление. И я побежал собираться. Разумеется, стоило пошевеливаться, но и пороть горячку тоже ни к чему. Ночь я провел в комнате общежития, а утром, чуть свет, сдал ключи, выписался и рванул на вокзал.

— Молодежь… — пробурчала мне вслед Дарья Ивановна. — Кругом все носятся, носятся, как будто им скипидара под хвосты налили. В наше время все было чинно и благородно…

Я не стал ждать трамвай — все равно он ходит раз в