моему искреннему удивлению, взяла с места в галоп. Через минуту только облако пыли посреди степи указывало место, где скакал всадник.

Я снова прилег под крыло. На этот раз мне удалось подремать двадцать минут.

— Товарищ летчик! — раздался знакомый звонкий голос. — Ваше приказание выполнено! Телеграмма отправлена!

— Благодарю за службу! — я неохотно поднялся на ноги. — Можешь быть свободен.

Но Иван не уходил. Он так и продолжал стоять столбом, держа лошадь под уздцы и поедая бомбардировщик восторженными глазами.

— А можно мне… в кабину? — прошептал он.

— Да запросто. Вряд ли в этой рухляди остались какие-то важные секреты.

Я помог ему залезть на крыло и сесть на пустое место второго пилота. Сам я занял командирское кресло.

Иван сидел тихо, боясь шелохнуться.

— Что ты такой несмелый? Берись за штурвал. Не бойся, не улетим! Поверни его вправо. Глянь на крыло. Что ты видишь?

— Какая-то железяка выскочила.

— Правильно. Это элерон. Когда он поднимается, крыло опускается. И наоборот. Так летчик наклоняет самолет вправо и влево. А если потянуть штурвал на себя, то поднимется руль высоты. Тогда самолет пойдет вверх…

С полчаса я объяснял, как управлять самолетом, и какие приборы нужны в полете. Иван схватывал все на лету. Так мы сидели, пока вдалеке, на дороге, не показались два армейских грузовика-«трехтонки» и легковая машина. Я помог Ивану выбраться из кабины.

— До свидания, друг. Захочешь стать пилотом, обращайся за рекомендацией. Меня зовут Алексей Вихорев. Можно просто Леша.

— Я запомню, — серьезно сказал Иван. — Пока! Спасибо… дядя Леша.

Когда-нибудь я стану дедушкой и меня все будут звать дедушка Леша. Но пока и такой титул сойдет.

Лошадь с маленьким всадником исчезла в клубах пыли.

Я забрался в штурманскую кабину и разбудил Лосева.

— Ремонтная бригада едет! Даже две, кажется. Иди, встречай.

Инженер тут же выскочил из самолета и, размахивая руками, бросился к грузовикам. Я же, безо всякой задней мысли, лег под крыло на брезент и задремал. Кажется, из старшего летчика я превращаюсь в сонную тетерю.

Меня разбудило прикосновение чьих-то рук. «Жаль его. Такой молодой» — сказал кто-то шепотом. Я открыл глаза и пошевелился. Медсестра — мне показалось, самая красивая девушка на свете — шарахнулась в сторону, как комсомолец от британского шпиона.

— Вы живы? — воскликнула она.

— Вроде как. Правда, теперь я в этом не совсем уверен.

— Раз шутите, значит, живы!

— А что случилось? — надеюсь, я не выглядел в ее глазах полным идиотом.

Медсестра протянула мне телеграмму. На приклеенных к бланку бумажных лентах было черным по белому выведено: «Совершил вынужденную посадку… Экипаж жив. Погиб Вихорев. Передал телеграфист Сомов».

Вот так вот! Передо мной были бессильны зной, пыль и отказ двигателя, а какой-то почтовый чиновник «убил» меня одним росчерком пера.

Я взял медсестру за руку:

— Тебе не кажется, что для покойника я слишком свеж и бодр? Разве что немного сонный.

В ответ она посчитала мне пульс и достала из чемоданчика прибор для измерения давления:

— Товарищ летчик, давайте проверим ваше состояние. Должна же я что-то написать в…

— В заключении о смерти?

— Тьфу на тебя, клоун! — рассердилась медсестра. — Попрошу больше так не шутить, товарищ Вихорев. Называйте меня на «вы». Мы не настолько близко знакомы, чтобы фамильярничать.

— Это нечестно. Ты знаешь обо мне все, а я не знаю даже твоего… вашего имени, товарищ медсестра.

— Марина Владимировна, — сухо ответила она.

— Можно не так официально? С врачами нужно дружить…

Договорить мне не дали. Один из заводских рабочих прокричал в наш адрес:

— Сестричка! Товарищ летчик! Отошли бы в сторонку. Сейчас бомбы выгружать будут.

Я хотел взять у Марины ее медицинский чемоданчик, но девушка холодно отстранилась, и, не оглядываясь, зашагала к легковому авто. Я бросился за ней.

Вдруг на моем пути вырос невзрачный человек с фотоаппаратом — новомодным малоформатным ФЭДом.

— Подождите! Стойте, товарищ летчик! Марина Владимировна, задержитесь на минуту!

Он, не спрашивая разрешения, «щелкнул» нас по отдельности на фоне бомбардировщика. Потом поставил девушку рядом со мной и сделал еще один снимок.

Незнакомец начал фотографировать самолет и след, оставленный шасси. Зачем-то он измерил шагами расстояние между оврагом и рекой и произнес, как бы про себя:

— Такого просто не может быть… Не поверил бы, если бы рассказали… — и вдруг опомнился: — Вы свободны, товарищ летчик.

Я проводил Марину до автомобиля — неуклюжего ГАЗ М-1.

— Фотографироваться вместе — плохая примета, — сказала она почему-то с грустью в голосе. — Не быть нам вдвоем.

Марина села на заднее сиденье. Рядом с водителем устроился невзрачный человек с фотоаппаратом. Мотор затарахтел, и машина поплелась к проселочной дороге. Я же вернулся к самолету.

Меня встретил недовольный Лосев:

— А ты что не уехал?

— Кому-то надо перегнать самолет обратно на аэродром.

— Завтра. До темноты мы не успеем исправить поломку… Вот что. Сейчас в село пойдет грузовик. Там и переночуешь.

— В грузовике?

— В селе, юморист. У телеграфиста Сомова. Собирайся, давай.

Все, что у меня было с собой — револьвер, положенный командиру, и планшет с картами. Так я и поехал. Правда, меня напрягали пять бомб в кузове, но что они могли сделать без взрывателей? Как можно догадаться, ничего плохого. Иначе я бы не писал сейчас эти строки.

Переночевал я без приключений, не считая того, что телеграфист отчаянно храпел. Не в силах этого выносить, я ушел на веранду и лег на тахту. Ночь была теплая, и мне все-таки удалось выспаться. На свежем воздухе.

Утром все тот же грузовик доставил меня обратно к самолету. Бомбардировщик отремонтировали, вытащили на дорогу и развернули носом против ветра. Отсюда мне и предстояло взлететь.

Лосев занял место штурмана. Я поднялся в кабину, пристегнулся и прочитал контрольную карту. Техник показал мне один палец. Я крикнул:

— От винта!

— Есть от винта! — ответил техник.

Я нажал кнопку стартера. Правый — отремонтированный — двигатель чихнул, окуталсядымом и заработал. Ветер отнес черное облако назад. Техник показал два пальца.

— От винта!

— Есть от винта!

Второй двигатель уверенно заурчал. Техник вытащил колодки из-под колес. Удерживая машину на тормозах, я дал полный газ. Винты превратились в прозрачные диски. Трава пригнулась от упругих воздушных вихрей.

Как только я отпустил педали, освобожденный от груза бомбардировщик промчался по траве, легко оторвался от земли и ушел в небо. Я набрал тысячу метров. Под крылом вновь поплыла крымская степь: пятна зеленой и жухлой травы, овраги, реки и поселки.

За ветровое стекло задувал ветер — теплый и сухой. Будь сейчас морозная зима где-нибудь на севере, мне пришлось бы надеть маску из