уже был готов вылететь на И-15. Этому препятствовали две причины: во-первых, мои документы застряли между шестеренок бюрократической машины, во-вторых, испортилась погода. Небо затянули тучи, лил мелкий противный дождь, превращая землю в месиво из грязи и воды. Самолеты в такую погоду не летают. Оставалось только бегать вокруг аэропорта — чисто для поддержания формы.

Случайно я столкнулся с Мариной, и она одобрила мои занятия:

— Ты, часом, не с братьями Знаменскими собрался состязаться? Дело хорошее. Только не переусердствуй.

Я взял девушку за руку — горячую и нежную. Нас обоих словно пронзило током.

— Приглашаю тебя в ресторан поужинать, — произнес я.

— После твоего первого полета, — глаза Марины вспыхнули. — И первой зарплаты.

— Хорошо. А может…

Она приложила палец к моим губам:

— Не торопись. Всему свое время, — и ушла, оставив меня одного.

На четвертый день ветер унес тучи. Сквозь белые, пушистые облака выглянуло солнце. Старший техник Грехов — тощий человек лет сорока пяти, пригладив пышные усы, сказал:

— Вас Дмитрий Людвигович ждет. Самолет готов.

Явился Томашевич с планшетом. В бумагах было написано «полет по кругу, проверка управляемости». Но я-то знал: этот вылет не для самолета. Это меня проверяли на способность летать. И я не подвел.

Техник помог мне надеть парашют. Он обязателен: это не только средство спасения. Без него на истребителях летать, конечно, можно, но трудно и неудобно — запросто можно заработать синяк во все мягкое место. Кресло пилота — это жесткая металлическая чаша, куда, собственно, и кладется ранец. На нем, как на упругой подушке, и сидит летчик. За спиной парашюты у десантников и спортсменов. Последние всегда на виду — о них пишут, о них делают сюжеты для кинохроники. Летчик-истребитель такой чести удостаивается редко, отчего у обывателя сложилось стойкое, но неверное убеждение: парашют всегда надевается на спину.

Техник же застегнул на мне ремни и отбежал от самолета. Я включил зажигание и крикнул:

— От винта!

— Есть от винта!

Я нажал на кнопку стартера. Мотор — на этой машине импортный «Циклон», чихнул и заработал, зарычав девятью новенькими цилиндрами. Техник вытянул из-под колес колодки. Я вырулил на полосу и дал полный газ.

Двигатель взревел во все шестьсот лошадиных сил. Машину немного повело в сторону, но я быстро дал ей понять, кто здесь хозяин. Нечего брыкаться!

Самолет поднялся в воздух. Я набрал высоту и полетел по кругу, не нарушая задания. Может быть, я и воздушный хулиган, но точно не самоубийца. Ни к чему выделываться на незнакомом самолете.

Правда, я все же делал горки и небольшие, пологие развороты. И уже на посадке я, что называется, почувствовал машину. Мы с ней стали одним целым.

Когда я заглушил мотор, в кабину заглянул Томашевич.

— Ничего не заметил? Самолет устойчив?

— Летит как паровоз. По рельсам.

Лицо Томашевича разочарованно вытянулось.

— И ты туда же. Слово в слово за Чкаловым повторяешь. Строевые летчики жалуются на неустойчивость. Две аварии было из-за этого. Ладно. На пилотаж слетаешь? Нужно проверить управление и штопорные характеристики.

Вот так вот. Во втором полете — и пилотаж. Доверяет Поликарпов своим летчикам, что сказать.

Я взлетел, набрал высоту, переворотом ушел к земле и начал с упоением выписывать в небе бочки, петли, иммельманы и виражи. Самолет ходил за ручкой, как привязанный. Маневренность изумительная. Правда, в кабине не было авиагоризонта, но И-15 не летают в облаках или ночью. Зато есть «пионер» — указатель скольжений и поворотов. Во время любых моих маневров шарик и стрелка оставались в центре. Если бы на приборной панели стоял стакан воды, из него не пролилось бы ни капли.

— Ха-ха! — самодовольно сказал я истребителю. — А если вот так?

Я сбросил скорость, перевернул машину вверх колесами и резко отдал ручку от себя и влево, прижав правую педаль. Самолет перекувыркнулся через голову, крутясь по всем трем осям.

— Ну ты даешь! Да ты просто зверюга!

Кому я это сказал? Себе или самолету? Может быть, Поликарпову? Наверное, все-таки последнему. Только настоящий гений мог придумать такое чудо, как И-15.

И все-таки машина показала скрытое коварство. Я забрался высоко в небо и начал проверку на штопор. Сбросил газ, дождался, пока крылья потеряют опору в воздухе, и нажал на левую педаль — она управляет рулем направления. Самолет, вращаясь, помчался к земле. Инерция прижала меня к борту. Один виток, другой, третий…

Я отдал ручку управления от себя и снова нажал на педаль — теперь на правую. Она не поддалась. Черт! Заклинило!

Счет шел на секунды: высота быстро падала. Земля не ждет. Она твердая, если кто не знает. Очень не хочется встречаться с ней таким вот странным образом. Во всей этой истории был лишь один положительный момент: я точно знал, что больно мне не будет. Раз — и все, как говорят доктора, когда делают пациенту укол.

Я начал бить по педали ногой. Кажется, она чуть-чуть сдвинулась, но не более. Я глянул вниз: левая педаль согнулась и заклинила перекладину. Я, пытаясь ее разогнуть, бросил управление, уцепился за нее обеими руками и рванул раз, другой, третий… Что-то хрустнуло, и педаль осталась у меня в руках. Перекладина теперь ходила свободно!

Земля была уже совсем рядом: я видел, как от ветра дрожит трава и, кажется, разглядел ужас на лицах инженеров и техников.

Высоты мне хватило впритык. Машина прекратила крутиться, опустила нос и набрала скорость. Я едва успел увернуться от выросшего у меня на пути ангара. Потянул ручку на себя, развернулся, приземлился и зарулил на стоянку. Томашевич набросился на меня, едва я вылез из кабины.

— Плохо же тебя учили в части. Из штопора выходить не умеешь.

Я протянул заместителю конструктора отломанную педаль:

— А это вам подарок от известной балерины Галины Улановой. Крутился, как она! Сломал каблук.

Томашевич побледнел и сглотнул слюну.

— Извини… Был не прав.

— Нужно сделать толкатели толще. И наварить два штыря. Тогда ничего не сломается, даже если заводской брак будет, как сейчас.

— Хорошая мысль. Обязательно учтем…

Томашевич не договорил. К ангару со всех ног бежала Марина с фельдшерским чемоданчиком в руках. Интересно, куда она торопится? Здесь еще одна авария произошла?

Марина растолкала техников, которые почему-то больше интересовались отломанной от самолета железякой.

— Пропустите меня! Он жив? Ранен?

Девушка бросилась ко мне и стала ощупывать всего, с ног до головы. Она делала это профессионально или с какой-то другой целью? Потом когда-нибудь спрошу.

— Да цел я, цел. Мне медицинская помощь не нужна. Впрочем, она бы мне не понадобилась, даже если бы