class="p1">– Прости, что расспрашиваю, но я должна убедиться, что ты едешь без сопровождения. Мне нужна спутница. Одна я… боюсь.

– Чего боишься?

– Того, что меня поймают.

Замира колеблется, не понимая, можно ли мне довериться, а потом шепчет:

– Я сбежала из дома.

«И ты тоже?» – едва не восклицаю я, но вовремя сдерживаюсь. Пристально смотрю на Замиру, по-новому оценивая ее в свете того, что она сказала.

Она молодая, всего года на два старше меня. Красивая, но лицо изможденное, словно она перенесла тяжелую болезнь. Глаза тревожные, грустные. Одета в такое же, как у меня, темное платье с рукавами, закрывающими фаланги пальцев, и хиджаб; в ее сумке, насколько я могу судить, почти нет вещей.

Я поворачиваюсь и смотрю в щель между сиденьями. За нами сидят две пожилые женщины. Одна спит, вторая смотрит в окно. Вряд ли она что-то предпримет, даже если услышит. Но я все равно понижаю голос до чуть слышного шепота:

– Ты из Буйнакска?

– Нет, – таким же шепотом отвечает Замира. – Из Манасаула.

– Где это?

– Село в десяти километрах от Буйнакска. Я вышла затемно и шла пешком. Если слышала шум мотора – пряталась в кустах, пока машина не проедет.

– У твоего отца есть машина?

– Мой отец умер. Машина есть у мужа.

– Так ты от мужа сбежала?!

Замира кивает. Я вглядываюсь в ее лицо и вижу зеленовато-желтый синяк на скуле и тонкий белесый шрам между виском и левой бровью, убегающий под хиджаб. С такими же отметинами ходит тетя Саида. Мое сердце сжимается от сочувствия и бессильного гнева.

– Киштама, пожалуйста, помоги! Я нигде, кроме Манасаула, не была, даже в Буйнакске оказалась в первый раз. Меня из дому выпускали только в школу, а в пятнадцать лет выдали замуж, все эти четыре года я ходила только к матери, которая на соседней улице живет.

– Ты паспорт взяла?

Замира качает головой.

– Паспорта всех своих жен Идрис хранит в своем кабинете. Я никак не могла туда попасть.

– В каком смысле – всех своих жен?

– У Идриса три жены. Я младшая.

Разве такое возможно? Многоженство запрещено законом и, насколько я знаю, давно не практикуется. Во всяком случае, в Цурибе ни у кого из мужчин нет даже второй жены, не говоря о третьей. По телевизору осуждают тех, кто заводит неофициальную вторую семью. Но за закрытыми дверями, особенно в отдаленных районах, может происходить что угодно.

– Что тебя так удивило? – Замира улыбается.

Улыбка неестественная, натянутая. Да уж, ситуацию, в которой она оказалась, не назовешь веселой. По сравнению с ней моя история кажется такой обыденной.

У меня на языке крутится множество вопросов, но сейчас не время и не место их задавать, тем более женщина, которая сидит позади, кажется, прислушивается к нашему разговору.

– У тебя есть родственники в Махачкале?

– Нет. Только в Манасауле. Я купила билет на первый же автобус. Мне все равно, куда ехать.

– А братья у тебя есть?

Мне нужно знать, кто еще кроме мужа может пуститься за ней в погоню. Замира понимает, почему я задала этот вопрос, и качает головой:

– Братья еще маленькие. Есть дядя, брат отца. Он наверняка решит вернуть меня домой.

– Но если твоя мама за тебя вступится…

– У нее нет права голоса. Когда отец сказал, что отдает меня за Идриса, она даже возразить не посмела. Ее саму выдали второй женой. Первая жена отца, Суфият, умерла восемь лет назад, а до этого мы все, включая пятерых детей Суфият, жили в одном доме, и им обеим приходилось мириться с существованием друг друга.

Какое-то время я молчу, осмысливая услышанное. Потом спрашиваю:

– Ты останешься в Махачкале?

– Нет! – быстро отвечает Замира. – Меня там найдут.

– И куда ты поедешь?

– Не знаю. Можно с тобой?

В глазах Замиры – мольба и надежда. Я не знаю, что ответить. Она исступленно шепчет:

– Пожалуйста, Киштама! Мне бы только добраться до Ставрополя, это уже Россия… Если не захочешь, мы не будем там общаться. Я не побеспокою твоего мужа. Клянусь, он даже не узнает…

– Деньги на билет у тебя есть?

Мне стыдно за свой вопрос, но я не могла не спросить. У меня денег совсем немного. Купюры, которые я выхватила из комода, оказались мелкими. Я только потом вспомнила, что отец всегда кладет крупные купюры в самый низ пачки.

– У меня есть вот это.

Замира приподнимает рукав и показывает запястье с двумя массивными золотыми браслетами, украшенными арабским орнаментом.

– И вот это.

Она оттягивает ткань хиджаба, открывая убегающий к волосам шрам, и я вижу тяжелые золотые серьги, по виду старинные и дорогие.

– В кассе вряд ли обменяют билет на драгоценности, это ведь не ломбард.

– Что-нибудь придумаем.

Замира употребила множественное число, словно я уже согласилась взять ее с собой. Теперь неудобно отказаться, хотя я предпочла бы ехать одна – так меньше шансов привлечь внимание, тем более если Замиру станут искать.

С другой стороны, она нуждается в помощи. Разве я могу ей отказать?

– Ты голодная? У меня есть лепешка и немного сыра.

Замира кивает. Я достаю остатки еды и отдаю ей. Она, в свою очередь, вынимает из сумки бутылку с водой и предлагает мне. Жадно пью, возвращаю бутылку Замире. Она торопливо ест, словно боится, что у нее отнимут еду. Тактично отворачиваюсь и смотрю в окно. Дорога пролегает через каньон; горы так близко, что кажется, еще минута – и автобус окажется зажатым с двух сторон каменными глыбами.

Если начнется камнепад, автобус встанет и мы опоздаем на поезд.

– Бедняжка Бекмурад… – бормочет Замира.

– Кто это?

– Мой сынишка.

– Как же ты смогла его оставить?

– Мне пришлось. Ему всего два года. О нем позаботятся старшие жены Идриса.

– Но они ему чужие! Как ты могла?!.

– Ты ничего не знаешь, Киштама. Я расскажу, когда мы сядем в поезд.

В голосе Замиры столько боли, что мое возмущение стихает. Должно быть, она и правда не могла поступить по-другому. Как же это страшно – расстаться с сыном, не зная, доведется ли снова его увидеть. Представляю, каково сейчас Замире. Она не только боится преследования мужа, но и переживает за ребенка.

– Если до поезда останется время, купим никабы[25], чтобы скрыть лица.

– Да, точно. Я и не подумала о никабе. Спасибо, Киштама! – Замира пожимает мою руку и благодарно улыбается сквозь слезы.

Один из пассажиров спрашивает у водителя, далеко ли до Махачкалы, и тот отвечает, что еще полчаса. Сердце тревожно сжимается. Что ждет нас в этом большом незнакомом городе? Сможем ли мы купить